Она знала свой недостаток, но с годами смирилась с ним, сохранив от молодости Придется подобрать такое сочетание двух металлов, которые бы одинаково Все же замечание Корсакова заставило его призадуматься. Несколько человек, запрокинув головы, напряженно следили за его ходом,​.

Содержание

Алан Дин Фостер Инфернальная музыка

Суббота Иван. Темный Эвери. Путь смерти читать онлайн

A-AA+Белый фонКнижный фонЧерный фон

На главную » Суббота Иван » Темный Эвери. Путь смерти.

Читать онлайн Темный Эвери. Путь смерти. Суббота Иван.

Иван Суббота

Темный Эвери. Путь смерти

 

© И. Суббота, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Пролог

 

Утреннее солнце еще не успело выглянуть из-за вершин далеких гор и осветить лес на крутом берегу полноводной реки, а лесные жители уже начали пробуждаться от ночной спячки. Пока еще робко защебетали высоко в ветвях ранние пташки. В траве зашуршали мыши. Белка выглянула из дупла. Матерый секач повел свой выводок к ближайшему орешнику.

Молодая зайчиха, прошлой ночью принесшая свой первый помет, открыла глаза и некоторое время прислушивалась к шорохам просыпающегося леса. Убедившись, что вокруг все спокойно, она обнюхала спящих зайчат и осторожно, стараясь не разбудить их, выбралась из зарослей кустарника на заросший сочной травой берег. Обессиленный родами организм нуждался в питании, и зайчиха бойко заработала острыми зубками, перемалывая зеленые травинки, время от времени выглядывая из густой травы и прядая ушами.

Вдруг она замерла. Что-то насторожило ее. Зайчиха подняла мордочку и принюхалась к запахам леса. Ноздри ее расширились, кончик носа забегал из стороны в сторону. Она даже привстала на задние лапки, чтобы густая трава не мешала ей осматривать окрестности, и огляделась.

Вокруг все было спокойно и тихо, только беззаботные птахи весело попискивали где-то в вершинах деревьев. Простояв некоторое время на задних лапах, и не увидев и не учуяв ничего подозрительного, зайчиха успокоилась и опять принялась за траву, но через несколько мгновений вновь испуганно замерла. Что-то тревожило ее, но она никак не могла понять что. Она снова привстала на задние лапки. Ее длинные уши поворачивались то в одну, то в другую сторону, улавливая малейшие звуки.

В кронах деревьев щебетали птицы, в траве едва слышно копошились мыши. Внизу, под обрывом, неторопливо несла свои воды река, в которой изредка всплескивала рыба. На другом берегу реки, в редком подлеске, тоже не было ничего подозрительного.

И все же что-то не давало покоя зайчихе. Постояв еще несколько секунд на задних лапах, она решила прислушаться к своим чувствам и быстро юркнула в густой кустарник, где у нее было устроено уютное гнездышко.

Трусливая зайчиха только-только успела скрыться в зарослях кустарника, как над поляной, в метре над травой, появилась светящаяся точка. Секунду яркая точка провисела неподвижно, а потом бесшумно полыхнула, на несколько мгновений ослепив зайчиху и заставив ее в ужасе закрыть глаза. Когда зайчиха их открыла, то увидела плавно колышущийся над поляной вертикальный серебристый овал с размытыми краями, больше всего напоминающий играющую солнечными бликами водную гладь.

Из колышущегося серебряного марева на поляну вывалилось человеческое тело, почти полностью обнаженное, лишь только небольшой кусок ткани был обернут вокруг его бедер. Зайчиха замерла. Людей она видела и раньше, и не один раз. Охотники, они приходили в лес и убивали его жителей. Ничего хорошего встреча с людьми не несла.

Человек некоторое время лежал неподвижно, а потом пошевелился, медленно повернулся на бок, подтянул колени к подбородку и негромко простонал:

– Ох… Чтобы я еще раз связался с ней…

Он с трудом, морщась от внутренней боли, перевернулся сначала на спину, а потом рывком принял сидячее положение. Одна его рука упиралась в землю, а другая прижимала к груди три ярко-синих кристалла, каждый из которых был размером с большую еловую шишку. Человек помотал головой, сделал несколько глубоких вдохов. Покряхтывая, поднялся на ноги, все так же крепко прижимая одной рукой кристаллы к груди, выпрямился и посмотрел по сторонам. Серебристое окно портала за его спиной тихо схлопнулось.

У зайчихи бешено заколотилось сердце, когда человек сделал несколько шагов в ее сторону. Она уже была готова сорваться с места и броситься прочь, как человек неожиданно остановился и, присев на корточки, аккуратно положил кристаллы на траву. Потом он поднял с земли лежавшую рядом сухую ветку и внимательно ее осмотрел. Недовольно поморщившись, отбросил ее в сторону и отломал от кустарника другую, свежую. Вышел на середину поляны и вытянул руку с веточкой перед собой, а затем сделал два шага назад. Отломанная от кустарника ветка осталась висеть в воздухе, но длилось это не долго – через несколько секунд она осыпалась трухой. Зелено-коричневая древесная труха не успела упасть на землю – подхваченная потоком воздуха она закружилась, сформировала небольшой смерч, который через минуту превратился в некое подобие кокона, пустившегося в хоровод по поляне. С каждым па его странного танца объем кокона увеличивался, воронка становилась все плотнее и плотнее, втягивая в себя весь мусор с поляны – кусочки древесной коры, упавшие с деревьев листья, сухие травинки и веточки. Вскоре в центре поляны вертелся двухметровый плотный вихрь из коричневой и зеленой пыльцы, а когда он неожиданно остановился и опал на землю, на его месте остался стоять скелет. Человеческий скелет.

Зайчиха, мелко дрожа, зажмурилась. Лучше этого не видеть. Так гораздо спокойнее. Хорошо, что у зайчат еще не открылись глазки. Вот и у нее пусть они побудут закрытыми.

– Отлично, – донесся до нее тихий голос. Смысл сказанного зайчиха не поняла, но почувствовала удовлетворение, прозвучавшее в голосе человека. – Теперь нервная система.

Плотно прикрывшая глаза зайчиха не видела, как костяной скелет начал покрываться сетью тончайших сизых прожилок, а еще через некоторое время вокруг него словно по невидимым желобкам потекла красная жидкость, формируя сложную разветвленную систему. Когда обе системы полностью покрыли костяной каркас, переплетясь между собой, скелет начал обрастать плотью. Мышечная ткань возникала прямо из воздуха, из ничего. Появившись в районе шеи, она потянулась вдоль плеч и костей рук, формируя бицепсы, лучевые мышцы, локтевые сгибатели, и, наконец, покрывая собой кисти. Плоть поползла вверх, к затылку и лицевым пластинам, потекла вниз вдоль позвоночника, и в стороны от него, образовывая мышцы спины, обволакивая ребра грудной клетки, формируя ягодицы, бедра, голени, наползая на стопы… Сухожилия, появляющиеся одновременно с мышцами, накрепко связывали их с костяком скелета. Если бы зайчиха решилась открыть глаза, она увидела бы, как формируются внутренние органы – печень, сердце, легкие… Последними появились кожный и волосяной покровы.

Через минуту все было закончено. Перед живым человеком стояла его точная копия. Человек обошел ее, внимательно осматривая и выискивая признаки малейшего изъяна. Не найдя их, он удовлетворенно кивнул. Остановился перед своим созданием, лицом к лицу, снял с себя набедренную повязку, оставшись совсем голым, и протянул ее своей копии:

– Надень.

Его копия послушно взяла повязку и быстрым ловким движением обмотала ткань вокруг бедер. Человек, пристально наблюдавший за движениями своего создания, опять удовлетворенно кивнул.

– Стой здесь, – дал он негромкую команду и отошел на несколько шагов в сторону.

Осмотревшись, человек сделал легкий взмах рукой и с небольшого участка поляны резким и неожиданным порывом ветра смело траву вместе с дерном. На этом месте получился аккуратный круг чистой земли диаметром около двух метров.

Еще несколько пассов руками и по освобожденному от растительности участку заскользили тонкие огненные линии. Они сформировали несколько концентрических окружностей, а затем вписали в самую большую из них звезду о девяти лучах. В каждом из лучей появились короткие надписи, черточки, какие-то закорючки. Хаотичное на первый взгляд нагромождение знаков создавало в конечном итоге впечатление идеальной гармонии. Лишь одна из внутренних окружностей была слегка повреждена, но создатель рисунка, похоже, этого не заметил.

– Через десять секунд бросишь это в нонаграмму, – сказал человек, обращаясь к своей копии. Он поднял с земли первый попавшийся камешек и передал его своему созданию. – Маны у тебя всего на один удар. Попробуй убить его.

Сказал и исчез – вот только что он был здесь, а через мгновение его не стало. И только появившиеся на траве следы от босых ног, приминавших ее, позволяли догадаться, что он по-прежнему здесь, только отошел немного в сторону.

Еще несколько секунд ничего не происходило, а потом стоявшая возле нонаграммы фигура пошевелилась и взмахнула рукой. Брошенный ею камень упал точно в самый центр рисунка. Там полыхнуло. Из нонаграммы повалил густой багровый дым, а когда он развеялся, стало видно, что в ее центре стоит необычное существо. Похожее на человека своим строением, да и одетое в обычную человеческую одежду – потертые кожаные штаны, ветхая льняная сорочка на шнуровке, потрепанный временем длиннополый плащ – это существо человеком не было. От людей оно отличалось наличием массивных рогов, выраставших изо лба и резко убегавших назад, фиолетовым цветом кожи и адским пламенем, полыхающим в бездонных глазах. Ну и, конечно, конскими копытами, торчавшими из-под широких штанин.

– Глупец! – пророкотал демон, уставившись на копию человека. – Ты решился вызвать меня, не понимая, что творишь!

Стоявшая напротив него фигура, одетая в одну лишь набедренную повязку, не говоря ни слова резко подняла руку. С ее пальцев сорвалась молния и ударила в грудь демона и… рассыпалась мелкими искрами.

Демон расхохотался.

– И это все? – издевательски спросил он. – Это все, на что ты способен?

Миг, и демон оказался рядом с человеком, нонаграмма не удержала его. Демон без замаха ударил рукой снизу вверх. Острые когти его четырехпалой руки словно острия боевого топора вспороли живот и вскрыли грудную клетку человека, разрывая его плоть и выворачивая ребра. Один коготь задел сердце, развалив его на две части, а другой, уже на излете движения, подцепил челюсть и выворотил ее, практически оторвав от головы. Словно тряпка, из которой выдернули стержень, человек сложился кучей окровавленного мяса у ног демона.

– Отличный удар, Древний! – раздался спокойный голос откуда-то сбоку. – Чувствуется мастер своего дела!

Демон резко развернулся в ту сторону.

И тут же в него вонзился появившийся из ниоткуда луч света. Удар был настолько силен, что демона отбросило на десяток метров, к самому краю обрыва. Концентрированный свет пробил тело демона и унесся дальше, растворившись где-то вдалеке в лучах утреннего солнца, а в груди Древнего появилась дымящаяся дыра, в которую легко могла поместиться спелая тыква.

– «Копье Света», – произнес человек, с которого слетела невидимость. – Всего лишь четвертый уровень, а каков эффект!

Он не стал разглядывать результат своих трудов, не стал проверять состояние демона. И свое создание, копию самого себя, кучей мертвой плоти лежавшую в центре поляны, тоже не удостоил вниманием.

Быстрым шагом он подошел к синим кристаллам, которые все это время нетронутыми пролежали под кустом на краю поляны, подхватил один из них и впился в него глазами. Кристалл под его взглядом начал тускнеть, терять свою яркую синеву, становясь все бледнее и бледнее, а под конец и вовсе стал совершенно прозрачным.

Когда энергия кристалла полностью впиталась в человека, он выпустил его из рук и не спеша отошел к другому краю поляны, остановился в паре метров от деревьев и замер, широко раскинув руки в стороны. Тело его напряглось, мышцы на руках и ногах вздулись, словно он пытался удержать немыслимую тяжесть. По щеке заскользила капелька пота.

Примерно через минуту в воздухе перед ним появилась темная точка. В отличие от той, которая вспугнула зайчиху и потом развернулась в серебристое окно портала, эта точка, казалось, не излучала, а поглощала свет.

Человек устало опустил руки и сделал шаг назад, а зависшая в воздухе черная точка начала набухать, медленно увеличиваться в размерах, образуя сначала темную кляксу с размытыми и колеблющимися краями, а потом резким рывком превратилась в идеально ровный матово-черный круг диаметром около трех метров с четко очерченной границей. Поверхность круга пошла рябью, кое-где на ней появились бурые пятна, начавшие вращаться вокруг центра окружности. Они кружились все быстрее и быстрее, и вскоре на крутящуюся с немыслимой скоростью спираль, образованную черными и бурыми полосами, стало больно смотреть. Человек сделал еще пару шагов назад и прикрыл глаза ладонью, терпеливо ожидая чего-то. Через несколько минут вращение спирали резко прекратилось, а еще через миг багрово-черный круг исчез, оставив после себя лишь яркую окантовку идеальной круглой формы. Сквозь открывшееся окно портала виднелась заснеженная равнина, убегавшая куда-то за горизонт.

Человек довольно кивнул и, вернувшись к кустам, подхватил все три лежавшие там кристалла – два ярко-синих, наполненных энергией, и один прозрачный, пустой. Прижав их к груди, он приблизился к порталу и, осторожно переступив через его край, прошел сквозь окно. Голые ноги, погрузившиеся по середину голени в снег, моментально покрылись пупырышками. Человек зябко поежился и, оставляя глубокие следы в снегу, сделал несколько шагов. Осмотрелся. Безжизненная снежная равнина простиралась во все стороны.

– Ну, здравствуй, прекрасный новый мир, – сказал человек. – И почему я не удивлен, что портал открылся в самом негостеприимном месте этого чудного мира? С моими взаимоотношениями с богом Удачи ожидать иного было бы глупо. Не так ли, Ренд?

Никто, разумеется, ответа ему не дал.

– Ладно, не будем терять время. Кали наверняка уже напала на мой след.

Он наклонился, положил на снег прозрачный кристалл и один из наполненных синевой. Другой синий кристалл он поднял на уровень глаз и вновь пристально в него вгляделся.

Когда и этот кристалл стал абсолютно прозрачным, человек небрежно бросил его на снег к своим ногам и встал спиной к все еще открытому порталу. Он опять раскинул руки в стороны, и дрожь напряжения вновь пробежала по его мышцам. Черная точка, появившаяся перед ним, как и предыдущая, превратилась сначала в кляксу с неровными краями, а потом в идеально очерченный круг. Снова забегали бурые пятна на черном фоне, снова вращающаяся с огромной скоростью спираль вызвала боль в глазах, но на этот раз человек не отвел от нее взгляд. Когда спираль остановилась и заволакивающая внутренности круга багровая тьма исчезла, его взору предстали перекатывающиеся по поверхности океана волны. Человек сделал короткий шаг и остановился перед окном портала. Слегка наклонился и выглянул из него.

До величаво перекатывающихся внизу волн было около тридцати метров. Человек посмотрел в одну сторону, в другую. Даже зачем-то втянул в себя свежий океанский воздух.

Похоже, здесь недавно была буря. Об этом говорили и рассеивающиеся над океаном тучи, и лучи солнца, пробивающиеся сквозь них.

– Вроде оно, – задумчиво сказал человек, переведя взгляд с океанских волн на небо, и слегка прищурился, как будто высматривая что-то, расположенное поверх туч и видимое только ему одному.

Резкий порыв ветра донес до него водную взвесь, заставив голое тело поежиться.

– Да, точно. Это тот самый мир, – на этот раз уверенно произнес человек, проведя языком по губам, и ощутив на них соленый привкус. – Звезды не врут.

Он отошел на один шаг от портала и повернулся к нему боком. Посмотрел в одну сторону, потом в другую и удовлетворенно кивнул. Сейчас он стоял между двумя портальными окнами, ровно посередине между ними. В одном окне виднелся успокаивающийся после бури океан, а в другом лесная поляна на обрывистом берегу реки.

Человек поднял третий, последний наполненный энергией, кристалл и перекачал его содержимое в себя. А затем бросил его в портальное окно, выводящее в мир с океаном. Вслед за первым опустошенным кристаллом последовали и два других. Булькнув на поверхности океана, они медленно пошли ко дну.

А человек сделал несколько шагов назад. Теперь окна порталов, висящие в воздухе друг напротив друга, были перед ним. Он вытянул руки перед собой и немного развел их в стороны. Одну ногу выставил вперед и согнул в колене, а другой покрепче уперся в заснеженную землю.

Медленно, словно преодолевая невероятное сопротивление, он начал сводить руки. Жилы на его шее вздулись, мышцы по всему телу задеревенели, на лбу выступила испарина.

Дрогнув, так же медленно двинулись навстречу друг другу два портальных окна.

Младшие боги, увидев это, были бы ошеломлены. «Как? Как такое возможно?» – вопрошали бы они. Сдвинуть такой портал – все равно что сдвинуть целый мир, целую вселенную.

Старшие боги не стали бы ничего спрашивать, а только внимательно присмотрелись бы к человеку, сделавшему это, и постарались бы его запомнить. Мало ли. Может, когда-нибудь доведется повстречаться с ним… Лет через тысячу. Или через сто тысяч.

А высшие боги не обратили бы никакого внимания ни на человека, двигающего миры на начальных планах бытия, ни на сами эти миры.

Медленно, словно сопротивляясь прилагаемым человеком усилиям, створки порталов сошлись друг с другом, их окружности идеально совпали. Иного варианта и не могло быть – человек именно на такой результат своих усилий и рассчитывал, к нему и готовился.

Теперь над лесной поляной на обрывистом берегу реки висело только идеально круглое окно портала, сквозь которое время от времени ветер забрасывал горсти соленой океанской воды. О заснеженном мире, как и о человеке, оставшемся в нем, больше ничего не напоминало.

Зайчихе, спрятавшейся в кустах на краю поляны, было очень любопытно. Запах океана был незнакомым, но приятным, и ей хотелось прокрасться к этому странному и непонятному кругу, висевшему над поляной, и заглянуть в него, чтобы понять, что же это так пугающе и одновременно так вкусно пахнет. Она бы давно решилась на это, но два мертвых тела, лежавшие на поляне, пугали ее.

Окно портала не стало дожидаться, пока зайчиха надумает и заглянет в него. Через несколько минут оно довольно быстро помутнело, потеряло свою прозрачность, покрылось рябью и затем бесследно растворилось в воздухе, словно его никогда и не было.

Зайчиха еще долго лежала неподвижно, лишь изредка шевеля ушами и прислушиваясь к окружающим звукам. Бешено колотившееся сердце давно уже успокоилось, но она все никак не могла решиться и покинуть свое убежище.

– Смотри! Вон там! На берегу! Летим!

Голос, раздавшийся откуда-то сверху, заставил зайчиху вздрогнуть.

– Летим! Летим!

На поляну со стороны реки спикировали две гарпии.

– Это он! Это он! Это Эссобиар Трисмегист! Мы нашли его!

– Мы нашли его! Мы нашли его!

– Я говорила, что сюда надо лететь! Я говорила! Я говорила! Я нашла его!

Одна из гарпий, распахнув крылья, затанцевала вокруг обнаженного тела, бесформенной грудой лежавшего посреди поляны.

– Мы нашли его! – возразила вторая гарпия. И тоже запрыгала вокруг тела.

– Мы нашли его! Мы нашли его! – согласно заголосила первая, продолжая свой танец.

– Кали будет довольна нами!

– Кали нас похвалит! Похвалит!

– Смотри! Он не шевелится! Он мертв!

– Ах! Он мертв! Он мертв!

– Кали будет сердиться! Будет сердиться!

– Но ведь это не мы убили его?

– Кали будет сердиться не на нас! Не на нас! – пришла к обнадеживающему выводу одна из гарпий.

– Не на нас! Не на нас! – обрадованно подхватила другая.

– А если не на нас, то на кого? – озадачилась первая.

Они на несколько секунд прервали свой танец и задумались.

– Надо найти того, на кого будет сердиться Кали, – пришла к разумному выводу другая гарпия.

И они обе завертели головами в поисках жертвы для гнева Кали.

– Смотри! Вон там! – воскликнула одна из них. Они постоянно перемещались в центре поляны, и зайчиха уже давно перестала понимать, какая из них первая, а какая вторая. – Пентаграмма! Пентаграмма!

– Не пентаграмма! Здесь девять лучей! Девять лучей! Это нонаграмма! – поправила свою товарку умная и образованная гарпия. – Нонаграмма! Нонаграмма!

– Какая разница? – отмахнулась другая гарпия. – Все они пентаграммы! Так принято! Так принято! Я знаю! Я знаю!

– Он нарисовал пентаграмму! – не стала настаивать на своем образованная гарпия. – Пентаграмму! Он призвал демона! Демона!

– И демон убил его!

– Но и он убил демона! Смотри! Вон там, на краю поляны! Возле кустов у обрыва!

– Демон! Это демон! Он убил демона!

– Эссобиар Трисмегист убил демона! Убил демона!

– Но и демон убил его!

– Демон убил его?

– Да, убил! Это Древний! Эссобиар Трисмегист призвал Древнего!

– Ах! Он призвал высшего демона! Глупый, глупый Эссобиар Трисмегист! Зачем он сделал это?

– Зачем? Зачем?

– Древний убил его!

– А он убил Древнего!

– Надо сообщить об этом Кали!

– Надо сообщить! Надо сообщить!

– Полетели?

– Полетели! Полетели!

Зайчиха проводила взглядом двух шебутных и непоседливых гарпий и поуютнее устроилась в своем надежном логове. Нет, сегодня она на поляну точно не пойдет. Как бы ей не хотелось есть, но сегодня она потерпит. Уж больно непонятные дела творятся на всегда такой тихой, безопасной, уютной и привычной полянке. А вместо вкусной и сочной травы, что растет на поляне, можно погрызть листья и кору вот с этих веточек. Пусть они и горьковатые на вкус, но голод утоляют ничуть не хуже сладкой травы.

Настороженность не скоро оставила зайчиху. Время от времени она прядала ушами и поднималась со своего места, чтобы разглядеть, что творится там, на поляне, не исчезли ли оттуда так пугающие ее мертвые тела, особенно то, от которого так сильно разило серой.

Постепенно она успокоилась и сама не заметила, как глаза ее закрылись, и она задремала. И поэтому она не видела, как на поляне появилось новое действующее лицо. На этот раз это была невысокая стройная молодая женщина, одетая в длинное, до самых пят, черное облегающее платье с глубоким вырезом на груди и длинными рукавами, оканчивающимися черными кружевами, закрывающими кисти рук. Длинные, до пояса, и черные, как вороново крыло, волнистые волосы обрамляли строгое белое лицо. Над серыми глазами словно две стрелы взметнулись узкими полосами тонкие черные брови. Алые губы были единственным ярким пятном на этом черно-белом лице.

Она появилась на поляне без всяких предваряющих эффектов, без всяких портальных окон и прочего баловства в виде воздушных вихрей или пентаграмм. Только что ее не было на поляне и вот она уже стоит здесь, одной рукой упершись в пояс, а другой похлопывая себя по ноге тонким коротким жезлом. Разумеется, черным.

– Так, так, так… – промурлыкала женщина, осматриваясь по сторонам.

Она подошла к лежавшему на траве человеческому телу. Высокий, до пояса, боковой разрез на ее платье демонстрировал длинные точеные ножки, обутые в изящные туфельки на высоком тонком каблуке. Туфли, естественно, тоже были черного цвета. – Мертвый Трисмегист! Кто бы мог подумать? Эх, Эсс… Глупец! Говорила же я тебе…

Она склонилась над телом и несколько долгих секунд рассматривала его. Потом выпрямилась, бросила оценивающий взгляд на истоптанную копытами пентаграмму и, цокнув языком, кивнула, признавая мастерство сотворившего ее. Кинула беглый равнодушный взгляд в сторону тела Древнего и опять повернулась к человеческому телу. Минуту стояла в печальной задумчивости, о чем-то размышляя.

Вдруг она нахмурилась и посмотрела в сторону.

– Это кто еще решил сюда наведаться? – недовольно произнесла она.

Там, куда она смотрела, прямо в воздухе появилась дверь. Обычная деревянная дверь, какие тысячами встретишь в любом городе. Она со скрипом отворилась внутрь, и в дверном проеме показалась нога в деревянном башмаке и ярко расцвеченном разноцветными полосами чулке, у колена чулок был подвязан смешным желтым бантом. Вслед за ногой на поляну выбрался и ее обладатель – довольно молодой человек, закутанный в малиновый плащ. В руках он держал лютню, а на голове у него примостился украшенный белым пером берет, как у художника с карикатуры.

– Несравненная! – закричал он, как только увидел стоявшую на поляне женщину. На кучу окровавленного мяса у ее ног, бывшую когда-то человеческим телом, он не обратил никакого внимания. – Не будешь ли ты так добра и великодушна составить компанию мне, бедному и несчастному, всеми брошенному…

Договорить ему не дали. Женщина поморщилась и резко оборвала его:

– Прекрати паясничать, Ренд! Всем уже надоели твои шутки! И что это ты вырядился, как королевский шут?

– Это не шутовской наряд! – возмутился Ренд. – Это наряд бродячего менестреля! Кали, ты меня удивляешь! Не отличить благородного менестреля от какого-то дворцового клоуна? В какой глуши ты воспитывалась?

Кали оставила без ответа вопросы Ренда.

– И зачем тебе этот наряд? – спросила она. – Еще и лютню взял! Ты хоть играть на ней умеешь?

Голос Кали был полон сарказма.

– Нет, – беспечно ответил Ренд. – И не собираюсь учиться.

– Зачем тогда она тебе?

– Ты забыла? Сегодня же во дворце у Снежной королевы карнавал! Надеюсь, ты составишь мне компанию? Будет весело, обещаю!

– А как же Аша?

– Ах! – Ренд принял удрученный вид. – Мы расстались. Весьма недовольные друг другом! Кто бы мог подумать, что эта коварная красавица окажется настолько бессердечной и меркантильной!

– А я предупреждала тебя!

– Я был слеп, наивен и влюблен! Спешу исправить свой промах, – Ренд отвесил Кали церемонный поклон. – И пригласить тебя на бал-маскарад!

– Я подумаю, – холодно ответила Кали.

– Ах, – Ренд вскинул руку ко лбу. – Я не переживу отказа! Я наложу на себя руки, я брошусь в омут, я удавлюсь! Я напьюсь, в конце концов!

Кали равнодушно пожала плечами и вновь обратила взор на лежавшее у ее ног изуродованное тело.

– Что там? – Ренд подошел к Кали и вгляделся в человеческие останки, а потом окинул взглядом всю поляну. – Ага! Эссобиар Трисмегист! Император Крида. Убит Древним. Судя по пентаграмме, этот демон с девятого круга Пекла.

Ренд снял с головы берет и помахал им в воздухе:

– Да я скорее съем этот головной убор, чем поверю в это!

– Ты думаешь? – легкое удивление пробежало по лицу Кали. – Ты считаешь, что Древний девятого круга не смог бы убить Эсса?

– Эсса? – заинтересованно переспросил Ренд. – Даже так? Любопытно…

– Трисмегиста, – поправилась Кали. И холодно добавила: – Высшему демону это вполне по силам. Тем более, демонам с девятого круга Пекла.

– Ерунда! – отмахнулся Ренд. – В одиночку не только Древний, даже с девятого круга, но и более сильный демон не смог бы одолеть Трисмегиста. Поверь мне. Уж я-то его хорошо знаю.

Хищный блеск мелькнул в глазах Кали, а на пальцах рук, скрытых черными кружевами, на мгновенье появились и тут же исчезли длинные острые когти.

– Тогда что это такое? – она небрежно пнула носком туфельки валяющееся у нее под ногами человеческое тело.

Бог Удачи склонился над останками и коснулся их рукой. Через несколько секунд выпрямился и коротко бросил:

– Кукла.

– Ты уверен? – нахмурилась Кали.

– Более чем, – пожал плечами Ренд, демонстрируя всю неуместность сомнений в его словах.

– Ты же не из пантеона Жизни, чтобы делать такие бескомпромиссные заявления!

– Поверь, я достаточно в свое время пообщался с Витой, чтобы нахвататься от нее всякого такого… разного.

– С Верховной богиней пантеона Жизни? – заинтересованно спросила Кали. – Даже так? Любопытно!

– Брось! – отмахнулся Ренд. – Это было давно. И уже никому не интересно. А свою куклу на таком уровне качества мог сделать только сам Трисмегист. Хотел обхитрить тебя.

– И это у него почти получилось, – пробурчала Кали. – Если бы ты не появился здесь, я бы поверила в смерть Трисмегиста.

Она окинула Ренда оценивающим взглядом, заставив того приосаниться. Спросила, добавив чуть теплоты в голос:

– А куда подевался сам Трисмегист?

Ренд только недоверчиво хмыкнул в ответ на ласковые нотки, прозвучавшие в голосе богини, но, все же, принял сосредоточенный вид и внимательно осмотрелся по сторонам.

– Сейчас мы это выясним.

И он начал по спирали обходить поляну. Теперь бог Удачи не выглядел напыщенным и слащавым. Он подобрался, выглядел совсем по-другому и казался очень опасным.

– Сюда он прибыл телепортом, иначе были бы видны другие следы. И ушел он отсюда тоже телепортом. Должны быть остаточные колебания… Ага!

Он остановился на ничем не примечательном участке поляны и ткнул пальцем в воздух:

– Вот он! Видишь?

– Нет, – ответила Кали.

– Смотри!

Ренд что-то сделал, Кали не поняла, что, только уловила легкую дрожь пространства, а потом увидела, как над поверхностью земли заколыхались размытые контуры двух порталов.

«И почему я так не могу? – с досадой подумала Кали. – А ведь это я правая рука Верховного бога Хаоса, а Ренд так, с боку припеку. Вечно сам себе на уме».

– Из этого он вышел, – Ренд указал на один из контуров, овальной формы, с неровными размытыми краями. – Сделал куклу, вызвал демона, устроил небольшое представление со своей гибелью и ушел вот в этот портал.

Ренд кивнул на очертания правильного круга трехметрового диаметра.

– Открыть сможешь? – хищно спросила Кали.

– Конечно! – ответил Ренд. И, лукаво улыбнувшись, добавил: – Если ты согласишься пойти со мной на бал к Снежной королеве.

– Соглашусь, соглашусь! – раздраженно ответила Кали. – Открывай уже!

Ренд подошел к к


убрать рекламу


руглому контуру и пристально вгляделся в него.

– А, нет, – через несколько секунд сказал он. – Это межмировой портал. Мне одному не справиться.

Он повернулся к Кали и сделал удивленное лицо:

– Откуда у него столько энергии на это?

– Накопители, – мрачно сказала Кали. – Я сама когда-то ему их подарила.

– Много?

– Три штуки. Полных. Под завязку.

– Тогда понятно, – протянул Ренд. – С таким количеством энергии любой маг сможет открыть проход между мирами. Объединим усилия? Мне в одиночку дыру не пробить.

– Давай! – сказала Кали и, подойдя к Ренду, встала у него за спиной, положив руку ему на плечо.

– Готова? – Ренд оглянулся на Кали и, увидев ее подтверждающий кивок, воскликнул: – Начинаю!

Пространство дрогнуло, на этот раз гораздо более ощутимо, чем когда портал открывал Эссобиар Трисмегист. Кали почувствовала, как сминается, поддается напору Ренда грань между мирами.

– Ну, вот и все! – сказал бог Удачи. – Получилось!

Перед ними висел идеальный круг, сквозь который была видна спокойная гладь океана, освещенная лучами солнца. От бушевавшей здесь еще несколько часов назад бури не осталось и следа. Сейчас здесь царил полный штиль.

Ренд переступил через грань портала и сделал несколько шагов по воздуху. В тридцати метрах внизу под ним лежала покрытая мелкой рябью водная гладь. Бог Удачи посмотрел по сторонам, затем поднял голову и уставился в небо.

– Ах, хитрец! – воскликнул он. – Это перекресток тысячи миров!

Он поднял руку, ладонью вниз, и через пару секунд из океанской пучины вырвались и зависли под ладонью три пустых энергетических кристалла-накопителя.

– Он здесь!

– Ты уверен, что это перекресток миров? – озабоченно спросила Кали, подходя к нему.

– Абсолютно! Непонятно только, как он нашел этот мир? – Ренд, прищурив глаз, с подозрением посмотрел на Кали.

Та вяло, даже как-то обреченно, махнула рукой:

– Я предоставила ему доступ в библиотеку Хаоса…

– Понятно, – протянул Ренд. – Каталог миров. И, конечно же, Трисмегист выбрал самый удобный из них, чтобы скрыться от тебя.

Бог Удачи спрятал накопители куда-то в складки своего плаща и, повернувшись лицом к богине, язвительно произнес:

– Не узнаю тебя, Кали! Что он с тобой сделал, что ты так размякла?

Ренд подождал некоторое время ответа от хмурой богини, опустившей глаза, и, не дождавшись, сказал:

– В этот мир стекается тысяча других миров. Трисмегист мог спрятаться в любом из них.

– Вот мерзавец! – тихо выругалась Кали. – Нам его никогда не найти!

Ренд бросил быстрый взгляд на нее.

«Нам? Она сказала – нам? Хе-хе!»

Бог Удачи мысленно довольно потер руками.

– Ты так хочешь его найти?

Кали поморщилась. Сказала, отвернувшись:

– Не отказалась бы. Есть тема для разговора… по душам.

– Ага, ага… Ну, тогда имеется один вариант, – пробормотал Ренд. – Тысяча миров – это все же не бесконечность. Это пусть и большое, но конечное число.

И он поднял руку к лицу и слегка дунул на открытую ладонь. Над ней сразу же начал закручиваться небольшой, высотой всего в несколько сантиметров, смерч.

– Что ты делаешь? – спросила Кали.

– Призываю эфирную гончую.

– Хаосу это не понравится, – сказала Кали, отодвигаясь от Ренда и принимая независимый вид. Дескать, «я не с ним».

– Да брось ты! Он даже не заметит пропажи одной из гончих!

«Как же, не заметит! Скажи просто, что это опять тебе сойдет с рук. И как только Хаос терпит его?»

– Одной? – вслух возмутилась Кали. – Как одной? Ты хочешь призвать всего одну эфирную гончую?

«Если уж Ренд решил навлечь на себя гнев Верховного бога Хаоса, то нет смысла ограничиваться всего одной гончей. В любом случае Ренду не поздоровится».

– Ну, да! – удивился ее реакции Ренд. – Если призову больше, то наш Верховный может рассердиться.

– Да одной гончей для того, чтобы обыскать даже всего один мир, может потребоваться десятки лет! А тут этих миров – тысяча!

– А ты куда-то торопишься? – еще больше удивился Ренд. – Тысячей лет раньше или позже, какая разница? Никуда Трисмегист от тебя… от нас не денется!

«Вряд ли наша связь продлится больше нескольких сотен лет. За это время ты позабудешь Трисмегиста. Хотя это вряд ли – такой злопамятной богини нет ни в одном из известных миров. Нда, не повезло Эссобиару. И зачем он с нею только связался? Хм… А я зачем? Да за тем же!»

Бог Удачи внимательно посмотрел на Кали. Даже хмурая она выглядела великолепно.

Плечи у Кали поникли. Обнадеженная поначалу, сейчас она была явно расстроена и с некоторой долей обиды наблюдала, как над рукой Ренда формируется поджарое, свитое из эфира тело гончей. И как гончая, повинуясь взмаху руки Ренда, устремляется прочь, на ходу превращаясь в легкое облачко, которое еще через несколько мгновений растворяется в окружающем пространстве.

– Не денется, – тихо сказала Кали. – Боюсь только, что через тысячу лет Трисмегист окажется мне не по зубам.

Как бы тихо Кали ни проговорила это, Ренд все же услышал.

– Да, брось ты! Мы же боги! А он всего лишь человек. Пусть и бессмертный. У него нет никаких шансов. В любом случае, ты можешь рассчитывать на мою поддержку, – и бог Удачи галантно поклонился Кали.

Та только с сомнением покачала головой.

Глава 1

 

«Прив? Ау? Ты где? У тебя все в порядке?»

«Босс, ты уже здесь? Лечу!»

Судя по моим ощущениям, призрак находился где-то в центре города. С его темпами передвижения он будет добираться до меня минут тридцать. Можно пока посидеть в скверике или в небольшом уютном кафе, что расположилось в торце моего дома. Выпить чашечку кофе. Скушать вкусную булку.

Я вышел из дома и завертел головой по сторонам. Есть не хотелось. Моя домработница от души накормила меня завтраком. Готовит она вкусно, еле-еле встал из-за стола и, можно сказать, с трудом добрался до капсулы виртуальной реальности, переваливаясь как откормленная гусыня.

Пойду в скверике посижу, подышу свежим воздухом, на храм Порядка полюбуюсь, голубей покормлю. Прив, похоже, на всех парах двигается в мою сторону. Скоро будет здесь.

Голубей я кормил круассанами. С шоколадным кремом. Сидел в парке на скамье, создавал маленькие круассанчики, разламывал их пополам и бросал голубям. Иногда бросал половинку круассана себе в рот. Ту половинку, где было больше крема. Неплохие булочки у меня получаются. С блюдами домохозяйки, конечно, не сравнить, про батю я даже и не говорю, он у меня повар высочайшего класса, но для моего уровня умения «Сотворение пищи» создаваемые мною круассанчики это вполне приличный результат. Какой там, кстати, у меня уже уровень?

Я открыл информацию о своем персонаже и нашел в списке умений «Сотворение пищи». Седьмой уровень уже! Неплохо! Совсем неплохо для умения, специальной прокачкой которого я себя не утруждал. Так, иногда сотворю кружку с родниковой водой, чтобы утолить жажду, или создам на ходу кусочек сыра, чтобы просто пожевать что-нибудь, поработать челюстями. Или яблоко.

Довольно курлыкавшие голуби, сбившиеся в небольшую стайку возле меня и перехватывавшие друг у друга крошки круассанов, вдруг порскнули в сторону и сердито заклекотали. Я, нахмурившись, посмотрел в спину идущего прямо через стаю голубей человека.

Женщина. Идет, словно трамвай по рельсам! Нельзя, что ли, сделать пару шагов в сторону и не нарушать нашу мирную идиллию? И не распугивать голубей!

Я нахмурился. Что-то знакомое было в походке этой девушки. Этой, судя по обилию золотых тонов в одежде, жрицы из фракции Порядка.

Жрицы Порядка? Я еще не успел открыть ее инфу, как уже понял, что прочитаю там.

– Елена! – крикнул я в спину девушки.

Жрица, механически переставляя ноги, не обратила на мой окрик никакого внимания.

Что-то с ней не так. Эта напряженная осанка совсем не напоминала мне ту гордую и уверенную в себе девушку, которую я повстречал здесь буквально вчера. Что-то произошло с нею за прошедшие сутки.

– Елена! – громче крикнул я. – Подожди!

Вскочив со скамейки и окончательно распугав стаю голубей, я бросился за девушкой. На этот раз она услышала мой окрик, остановилась и медленно повернулась. На меня уставились равнодушные глаза.

– Елена, что с тобой? Ты не узнаешь меня?

Она пожала плечами.

– Узнаю, – равнодушно произнесла она. – Эвери. Это ты во всем виноват.

Она повернулась ко мне спиной и продолжила свой путь, а я, опешив, смотрел ей вслед. Она сделала всего несколько шагов, как я опять сорвался с места и догнал ее. Схватил за плечо и развернул к себе.

– Елена, что произошло? В чем я виноват? Почему ты ведешь себя, как будто ты зомби какой-то?

Елена только молча смотрела мне в лицо. Отстраненно и равнодушно. Если она считает меня в чем-то виноватым, то должна быть хоть какая-то реакция на меня – злость, осуждение, ненависть, в конце концов. А она просто смотрела на меня и ничего не говорила.

– Елена, скажи, что случилось? Может я смогу тебе помочь? Куда ты идешь?

Губы Елены наконец-то разомкнулись, но услышал я то, что вовсе не желал услышать:

– Я иду умирать.

– Что? – я ошарашенно уставился на нее. – Что ты такое говоришь, Елена? Что произошло с тобой? Скажи мне! Может, все не так страшно и не все еще потеряно?

Одинокая слеза скатилась по ее щеке.

– Все потеряно. Они все погибли.

– Кто погиб? – спросил я, и страшная догадка тут же мелькнула у меня в голове. – Твоя команда? Они спустились на нижние ярусы?

Жрица резко отвернулась от меня. На этот раз она не стала уходить, только поднесла руки к лицу и разрыдалась.

– Ну, спокойнее, Елена, – я развернул ее и привлек к себе, прислонил ее всхлипывающую голову к своему плечу. – Спокойнее. Боги не оставляют своих последователей даже после смерти. Смерть ничего не значит. Сейчас они с Галахадом и им хорошо.

Я нежно поглаживал ее вздрагивающую от рыданий спину. Пусть поплачет. Пусть разрядится, выпустит наружу душившие ее слезы. Это лучше, чем удерживать все в себе. А я в это время буду говорить всякую чепуху – она тоже отвлекает, успокаивает. Я надеюсь…

Я стоял в сквере и обнимал женщину, рыдающую у меня на плече. Редкие прохожие с удивлением смотрели на странную парочку – лича из бессмертных, тихо шепчущего ласковые слова на ушко рыдающей у него на груди жрице Порядка из неписей. Очень странная картина. Не частая для этого мира. А для моего так вообще нереальная.

Когда всхлипы девушки стали тише и реже, я сказал:

– Пойдем, присядем, – и осторожно повел ее к скамейке. – Расскажешь мне, как это произошло?

Послушно сделав несколько шагов, Елена вдруг остановилась, вырвалась из моих объятий, гордо вскинула голову.

– Нет, – замотала она головой. – Мне некогда! Мне надо идти. У меня долг.

– Куда идти? – удивился я. – Зачем? Какой долг? Куда ты в таком состоянии пойдешь?

– Мне надо выполнить задание. Крылья нетопыря. Мы так и не смогли собрать нужное количество. Я должна завершить начатое.

Слезы на ее глазах высохли. Обреченное выражение лица сменилось решимостью и упорством. Я бы даже сказал, упрямством.

– И ты собираешься пойти в пещеру и в одиночку выполнить задание, которое не смогла выполнить целая боевая пятерка?

Елена упрямо поджала губы.

– Мы смогли бы выполнить задания и собрать нужное количество крыльев, – сказала она и виновато отвела взгляд. – Если бы я не осталась на первом ярусе, а спустилась бы вместе со всеми вниз.

Я пытался заглянуть ей в глаза, но она упорно отводила взгляд.

– Первый ярус мы зачистили полностью. Довольно быстро, хоть это было и не легко. Но крыльев собрали мало. Очень мало. Антонионник сказал, что дальше, на нижних ярусах, нужные нам крылья выпадают гораздо чаще и нам надо спускаться туда, иначе мы сто лет будем выполнять задание Храма.

Я понимающе склонил голову. Антонионник, глава пятерки. Молодой воин, полный амбиций. Раздираемый с одной стороны желанием проявить себя перед фракцией, а с другой стороны желанием покрасоваться перед ней, Еленой. Поразить ее. Оставить в ее душе неизгладимый след. Я ясно прочел это в его глазах.

– Это он повел группу вниз, – пробормотал я. – Глупец! Для вашей пятерки и первый ярус был опасен, что уж говорить про нижние этажи пещеры. Подвел он группу под монастырь своими амбициями.

– Не говори так! – крикнула Елена. Даже ножкой притопнула. – Он старался ради Храма! Он хотел выполнить задание нашей фракции!

– Только задание? – я скептически изогнул бровь. – Всего лишь?

Елена насупилась. Прикусила нижнюю губу, пытаясь удержать слезы, но не удержала. Две влажные дорожки вновь пробежали по ее щекам.

– Они пошли вниз, а я осталась ждать их возле спуска на второй ярус. Я стояла там и слышала, как они погибают. Как они кричат и зовут меня на помощь. Стояла и не сдвинулась с места, – голос ее перешел на шепот. Слезы уже ручьем текли по ее щекам. – Если бы я бросилась к ним на помощь, я могла спасти их. Я бы исцелила их! Мы все выжили бы!

– Вы все погибли бы! – мрачно сказал я. – Без вариантов. Вся группа. И без всякого толка. А так хоть кто-то из группы остался жив.

Не хватало еще ей всю вину за гибель группы взваливать на себя. Лучше уж пусть меня винит.

Елена словно не слышала меня, продолжала:

– А я стояла наверху и слушала, как они умирают. Стояла и ничего не сделала, чтобы им помочь. Надо было плюнуть на данное мною тебе обещание и спуститься к ним!

– Ты бы тоже погибла. Никому от этого лучше не было бы!

– Пусть! – глаза ее горели огнем, как у какого-то фанатика. – Но тогда бы я не чувствовала себя виноватой в их смерти!

– А ты и не виновата в этом! – твердо сказал я. – Ты дала обещание и как жрица Порядка не могла его нарушить! Ты всего лишь вынуждена была сдержать свое слово. Твоей вины здесь нет! Это я заставил тебя дать обещание.

Глаза Елены потухли, плечи опустились, руки безвольно висели вдоль тела.

– Нет, – она покачала головой. – Ты не понимаешь. Я могла нарушить свое слово, могла пересилить данное тебе обещание и спуститься вниз. Могла помочь им. Но я… Я испугалась…

Она шаркающей походкой, тяжело передвигая ноги, словно старуха, подошла к скамье и уселась на нее. Уперла руки локтями в колени и спрятала лицо в ладонях. Сказала:

– Я не смерти испугалась. В тот момент я ее не боялась. Всегда боялась, а тогда нет. Я испугалась, что если я нарушу свое обещание, Галахад отвернется от меня. Бог Порядка не любит, когда нарушают обещания. Для него любое обещание, даже брошенное вскользь, это все равно что священная клятва. А клятвопреступников он не любит. Им нет места во фракции Порядка.

Я слушал ее и поражался ее наивности. Такая чистая вера в своего бога, в незапятнанность избранного Пути. Девочка, если бы ты знала, как все на самом деле далеко от твоих иллюзий!

– А фракция для меня это все. Я не хочу снова остаться одна, как когда-то было со мною в детстве. Я не мыслю себя вне Пути Порядка. Лучше умереть, чем снова остаться одной! Смерть – это менее страшно.

Она выпрямилась, мрачная решимость вновь засветилась в ее глазах.

– И поэтому, я или выполню задание Храма и докажу свою преданность избранному Пути и Верховному Богу пантеона Порядка, или погибну. Других вариантов у меня нет. Да я и не хочу других вариантов.

Она замолчала, а я не знал, что сказать ей на это. Фанатизм? Он самый. Просто какой-то дикий, первобытный фанатизм! Бессмысленный и беспощадный! Елена превратилась в фанатика!

– Босс, мы ведь не бросим ее одну? – раздался у меня за спиной тихий голос. – Мы не позволим ей умереть? Правда, босс?

Я рассеянно оглянулся.

– А, Прив… Я не почувствовал, как ты приблизился, – и снова повернулся к Елене. – Задумался.

Елена, замерев словно каменная статуя, молча смотрела в землю. Что она там увидела? О чем она сейчас думает? Как с ней быть?

Незаметный пас рукой и в моей руке появляется фужер с прохладной ключевой водой.

– Выпей. Тебе надо промочить горло. И успокоиться заодно.

Я смотрел, как Елена берет фужер и маленькими глотками пьет воду. Хрустальный фужер. Первый раз у меня такой получился, до этого все глиняные кружки выходили, да, помнится, на пляже в Брениве пару стаканов из простого стекла удалось сотворить. Пытался тогда воспроизвести один из поданных нам услужливыми аборигенами коктейлей.

– Босс, мы ведь не оставим ее в беде? Мы поможем ей? Пойдем и набьем этих нетопырей сколько надо? – негромко предложил Прив.

– А как же ты? – так же тихо спросил я. – Мы ведь сегодня собирались на остров. Где-то там лежат твои останки. Нам нужно их найти.

– А куда они денутся, мои останки? – беспечно пожал плечами Прив. – Сотню лет они там пролежали, полежат еще один день. Или два. Да хоть месяц! Или год. Есть дела поважнее!

Я кивнул. Другого от Прива я и не ожидал.

– Сколько крыльев вам нужно собрать? – задал я вопрос Елене.

– Много. Тысячу штук.

Я вздохнул. Действительно много. Это несколько раз придется спускаться в пещеру и зачищать ее полностью. А спуск в пещеру – не чаще одного раза в три часа. Кулдаун. Эх, прикупить бы этих крыльев на аукционе, да Елене такое предлагать нельзя, даже в мыслях держать такое предложение не стоит – сразу же испорчу с нею отношения. Хотя куда уж дальше.

Да плевать на отношения! Если бы она приняла крылья с аукциона, я бы не задумываясь купил нужное количество и не парил бы мозги ни себе, ни ей. И за ценой не постоял бы.

– Мы идем с тобой, – сказал я. – Мы – это я и мой питомец. Прив. Вот он. Прошу любить и жаловать!

– Очень приятно! – колыхавшаяся рядом со мной белесая фигура склонилась в глубоком почтительном поклоне. – Я рад, что мы будем в одной команде. Можете быть спокойны за ваше задание. Если я с боссом берусь за дело, то дело, можно сказать, в шляпе!

– Угу. Мы пахали, я и трактор, – пробурчал я чуть слышно. Елена удивленно хлопала глазами, переводя взгляд с меня на Прива и обратно.

– Эвери? Ты опять помогаешь мне? Зачем? Если ты принял близко к сердцу мои упреки, то совершенно зря! Твоей вины в случившемся нет! Я знаю, ты из лучших побуждений взял с меня обещание не спускаться на нижние ярусы пещеры. Тебе совсем не нужно рисковать опять собой ради меня.

– Рисковать? – я чуть не рассмеялся. – О каком риске ты говоришь? О походе в инстанс, где монстры пятидесятого уровня? А самый крутой монстр, босс инстанса, шестидесятого? О чем ты говоришь, Елена! Вспомни дорогу в Бастед! Там я уделал несколько десятков паладинов сотого уровня! Сотого! В одиночку! И они нападали практически все одновременно! Не то что эти нетопыри, кучками по нескольку штук.

Сотня паладинов, да еще более высокого уровня, чем мой, – это действительно круто. И то, что они были всего лишь неписью, а я бессмертный, не сильно снижало ценность этой победы.

– Для нас пройти эту пещеру – пустяк! Легкая развлекательная прогулка, – пренебрежительно махнул рукой Прив. – Я такие дела с боссом проделывал, что даже рассказать страшно. Помню, как-то раз я с боссом…

– Когда нужно сдать крылья? – не стал я дальше слушать разглагольствования Прива. – Срок для выполнения задания установлен или оно бессрочное?

– Есть срок, – кивнула Елена. Чувствую по ее голосу, что она несколько приободрилась. По крайней мере, из него исчезли обреченные нотки. То ли мое предложение ее вдохновило, то ли паясничанье Прива. – Три дня осталось, считая и сегодняшний. Если к концу этого срока не сдам крылья, задание будет считаться проваленным. И мне больше ничего серьезного никогда не поручат.

Лицо ее вновь посмурнело, оптимистические нотки в голосе, едва появившись, снова исчезли.

– К вечеру третьего дня, – задумчиво потер подбородок я. – Тысяча штук. Сколько вы уже сдали? Восемнадцать!? Всего-то? Впрочем, не важно. На фоне тысячи штук это не важно.

Я задумался на несколько минут. Елена и Прив напряженно на меня смотрели, ожидая моего решения. Сложно сказать, успеем мы собрать такое количество крыльев за это время или нет. Все будет зависеть от того, как часто они будут вываливаться из нетопырей. Елене они будут падать чаще, у нее задание на эти крылья, это увеличивает шанс дропа. Мне реже. Проблема только в этом, сами нетопыри, включая и боса инстанса, для меня проблемы не представляют. Легкий инстанс для меня. Главное, как часто будут падать эти проклятые крылья?

– Тысяча крыльев нетопыря к послезавтрашнему вечеру, – снова повторил я, и, решительно встряхнув головой, сказал: – Тогда нам надо поторопиться, дамы и господа! В путь!

И мы двинулись к Западным воротам Верхнего Вавилона. От них до Пещеры тысячи эх, где обитали нетопыри, идти меньше часа. Сначала по вымощенному камнем широкому торговому тракту, а потом по узкой, но хорошо протоптанной тропинке.

По пути к пещере я вовсю старался разогнать печаль девушки, рассказывая анекдоты и сказки своего мира. Тоска и горечь постепенно уходили из глаз Елены, на губах стала появляться улыбка. Пару раз она даже рассмеялась моим шуткам.

– Вот так и соединили свои сердца обычный базарный воришка и дочь могущественного падишаха. Их любовь оказалась сильнее и воли отца принцессы, и козней его злобного визиря.

– Красивая сказка, – сказала Елена.

– Странная сказка, – сказал Прив.

– Почему? – возмутилась Елена. – Ты просто не знаешь, что такое любовь и на что ради нее готовы пойти люди! И не только люди!

Мы прошли уже большую часть пути, до пещеры оставалось совсем немного. Вот и тропинка, ведущая к ней. Мы сошли с торгового тракта и начали углубляться в небольшой подлесок.

– Зато я очень хорошо знаю джиннов, – возразил Прив. – Джинн ни за что не стал бы помогать человеку. Исполнил бы три его желания, как положено, и все! И это в лучшем случае!

– Э, Прив! Откуда ты знаешь джиннов? – удивился я.

Резкий удар в спину бросил меня вперед, но упасть на землю я не успел. Огненную вспышку перед глазами и острую боль, пронзившую все тело, сменила темнота.

Вам нанесен урон. Ваше здоровье уменьшилось. Здоровье: – 450.

Всего: 0/450.

Вы умерли.

Ох, опять эта боль! Как же она мне надоела!

Вы воскрешены! Войдите в новую жизнь с новыми силами.

Вами получен посмертный дебаф:

основные характеристики: – 99 % (но не ниже: 1), скорость:

– 50 %.

Время действия: 6 часов.

Внимание! Посмертный дебаф невозможно отменить.

Я отмахнулся от системки и проворчал:

– Знаю, знаю! Дебаф, опять посмертный дебаф! Кто же это меня на этот раз приголубил, интересно? Где там видеоролик…

Вместо закрытого мною системного сообщения передо мной замерцало еще одно, выскочившее чуть раньше и пропущенное мною:

Ваше умение «Иммунитет к огню» улучшилось.

«Иммунитет к огню»: + 1. Всего: 5/10.

Теперь огонь и Магия Огня будут наносить Вам на 50 % урона меньше.

– Так что же тогда мне так больно? – заорал я, подняв голову к небесам.

А в ответ – тишина! Я хотел прокричать еще что-то, но осекся.

Ваш питомец убит.

– О, боги! Его-то зачем? – прошептал я.

Наверняка, Прив не остался в стороне и вместо того, чтобы улепетывать оттуда, кинулся в драку, пытаясь отомстить за меня. Половина питомцев именно так и поступают после смерти хозяина. Обладающая достаточно высоким показателем «Интеллекта» фейри, к примеру, в случае гибели владельца точно бы улепетывала от опасного места с максимально возможной скоростью. А пантера, которая, судя по ее уровню «Интеллекта», совсем без мозгов, продолжала бы сражаться. Как и белый медведь, кстати. Интересная закономерность просматривается.

Вот и Прив мой «Интеллектом» не блещет, потому и ввязался в драку. И погиб. Дурашка! Бросился мстить за убийство бессмертного… Глупо!

А может, и не дурашка. Может, он бросился Елену защищать? Кстати, что с ней? Обидно будет, если и ее убили. Зря спасал ее, получается. Судьбу не изменить, раз суждено ей было тогда погибнуть на дороге от мечей паладинов, значит, ничего с этим поделать нельзя. Можно только ненадолго отсрочить смерть.

Я посмотрел по сторонам.

Где я? В какой стороне дорога?

Стандартный круг возрождения, на котором я стоял, не мог располагаться далеко от места моей гибели. Надо бы добраться до этого места, посмотреть, что там с Еленой. Может напавшие не стали убивать непись, зачем им это? Им никакого профита от смерти неписи нет, а вот репутацию с фракцией подпортить можно легко. Бессмертные обычно на это не идут. Обычно… У Елены «Интеллект» не то, что у Прива, не должна она сломя голову в драку броситься. Будем надеяться на это… Не хочется, чтобы все мои прошлые усилия по ее спасению оказались напрасными.

Вокруг рос редкий и молодой лиственный лес. Невысокие березки, осины, рябины… Я вертел головой по сторонам, пытаясь определить, в какой стороне от меня лежит дорога. Ничего не видно сквозь эти деревья. Неужели я возродился настолько далеко от тропинки, что даже сквозь этот редкий лес ее не разглядеть?

Я достал карту, развернул ее и сразу же увидел яркую пульсирующую красную точку, обозначавшую мое местонахождение. Тропинка, ответвляющаяся от торгового тракта и ведущая к Пещере тысячи эх, пролегала в километре от этого места.

Забросив карту в рюкзак, я направился в ту сторону.

– Чертов дебаф, – пробормотал я. – Такими темпами я целый час добираться буду.

Я перешел на бег. Хоть и небольшое ускорение, но все же это лучше, чем двигаться, еле-еле переставляя ноги. Не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки, я бежал по лесу и размышлял, кто мог напасть на меня. Скорее всего, это случайно встреченные представители фракции Жизни. Увидели, что я с людного тракта на узкую тропинку свернул, и решили добыть мой скальп. Обычное дело. Лишний фраг никому не помешает.

А могли это быть и охотники за скальпами, специально засаду устроившие на пути к пещере. Только, это вряд ли. Рейды за фрагами надо устраивать в земли соответствующих фракций, а охотиться за скальпами в вольных землях нет никакого резона.

Вам нанесен урон. Ваше здоровье уменьшилось. Здоровье: – 450. Всего: 0/450.

Вы умерли.

Так что сто процентов это случайная встреча с живчиками. Повезло кому-то. Фракционная репа качается тяжело, каждый фраг на вес золота, можно сказать. Никто не захочет упустить подвернувшийся шанс добыть очередной скальп в копилку фракционной репутации. В общем, случайная встреча.

Ваше умение «Иммунитет к огню» улучшилось.

«Иммунитет к огню»: + 1. Всего: 6/10.

Теперь огонь и Магия Огня будут наносить Вам на 60 % меньше урона.

А Прива я сейчас оживлю. Добегу до тропинки, и призову его. И будет он как новенький. Жаль, что Елену воскресить нельзя…

Вы воскрешены…

Что? Воскрешен?

Я умер?

Как? Когда? Опять?

ОПЯТЬ!!!

Я снова стоял в центре круга возрождения. Того самого круга, который я покинул буквально несколько минут назад. Занятый своими мыслями, я как-то отрешился от реальности и не сразу осознал, как меня поглотила тьма и как передо мной одно за другим замелькали системные сообщения. Вспышку боли, полоснувшую по мне перед темнотой, я только машинально отметил краем сознания и тут же забыл про нее.

– Как же так? – опустив голову, обескураженно пробормотал я. – Когда же это?

Неужели, все-таки на охотников за скальпами нарвался? Здесь, в вольных землях? Бред! Никто такой ерундой не занимается. Глупо и неэффективно! Рейды за скальпами – это серьезнейшие мероприятия. Идти в такой рейд в вольные земли, это заведомо превращать саму идею рейда в фарс.

Но, все же, если это охотники за скальпами, то так просто теперь они от меня не отстанут. Пока каждый из них не убьет меня и не получит очередного фрага в копилку, они не уйдут отсюда. А сколько их тут, я не знаю…

Покидать круг возрождения опасно, они могут быть где-то рядом. Но и торчать здесь у меня нет никакого желания. Рискнуть? Второй раз они достали меня, когда я уже довольно далеко удалился от круга. Может, у меня еще есть время убежать отсюда, пока они меня не заперли в этом круге?

Я резко рванул с места, спрыгнул с каменного постамента и помчался, если с моими дебафами это можно так назвать, в сторону, противоположную той, в которую бежал перед этим.

Два шага, всего два шага я успел сделать, как вокруг меня взметнулись языки пламени. Огненная ловушка! Пока я сидел и рассуждал на круге возрождения, они успели понаставить вокруг огненных ловушек!

И снова я стою в центре круга возрождения, а передо мною мелькают знакомые системки. Уже без всякой суеты я с обреченным видом закрыл все сообщения, не торопясь подошел к краю круга возрождения и, свесив ноги, уселся на его край. Поймали! Заперли на круге возрождения! Теперь отсюда можно только с помощью камня возврата вырваться, а я его в последний раз активировал совсем недавно, вчера вечером. Сутки еще не прошли с тех пор. И что мне теперь делать? Сидеть здесь целый день до самого вечера или добровольно отдать им свои скальпы? Покорно идти на смерть и ждать, пока каждый охотник из рейда получит в свою копилку очередного фрага в моем лице и они наконец-то уберутся отсюда? Ну уж нет! Перебьются!

Я обхватил голову руками и тихо зарычал, раскачиваясь из стороны в сторону.

Убью! Сейчас посмотрю ролики с записью моей смерти, узнаю, кто напал на меня, и убью их. По сто раз убью каждого. По тысяче! Не дам жить, не дам спокойно наслаждаться игрой, получать от нее фан! Я с силой ударил рукой по камню и не почувствовал боли.

Легкий смешок раздался неподалеку от м


убрать рекламу


еня. Медленно оторвав руки от лица, я посмотрел в ту сторону.

В десятке метров от круга возрождения стоял маг и с ухмылкой смотрел на меня. Я почувствовал, как мои глаза наливаются кровью, превращаются в узенькие щелочки, и с ненавистью уставился на него. Наверняка, это один из охотников, загнавших меня на этот круг.

Я открыл его инфу.

Человек, класс – Маг, сто сорок шестой уровень, Путь Природы.

Ну да, Путь Природы. Он же Путь Жизни. Идущие по Пути Жизни – живчики, как все их называют, или жизнюки – антиподы идущим по Пути Смерти. Смертельные враги. Все правильно. Все так, как я и предполагал. Как же не вовремя случилось нарваться на охотников за скальпами!

– Что, Эвери? Думал, что все так просто?

Я удивленно посмотрел на мага. О чем это он? К чему эти разговоры? Или он хочет предложить мне добровольно дать накосить им скальпы с меня? А вот это вряд ли! Перебьются! Мне теперь торопиться некуда. Я теперь могу не скоро сойти с круга возрождения. Я теперь могу спокойно переместиться с помощью камня возврата к себе домой и как следует подготовиться к охоте. К своей охоте на этих скальпорезов. Где, кстати, остальные? И сколько их?

Я завертел головой по сторонам в поисках остальных живчиков. Что-то их не видать…

– Ищешь кого-то? – поинтересовался маг. – Напрасно. Никто сюда не придет. Места здесь тихие. Для нас, бессмертных, довольно безопасные. Сильных мобов здесь нет. Погибаем мы в этих краях редко. Так что можешь не надеяться на помощь со стороны или на случайного возрожденного.

Он что, один здесь? Странно… Зачем ему меня убивать? Ему ведь ничего не обломится! С такой разницей в уровнях он никакого скальпа не получит!

– И на помощь питомца своего можешь на этот раз не рассчитывать, – продолжал между тем изгаляться маг. – Привидение Привидение!

Последние слова он произнес кривляясь и словно кого-то передразнивая.

– Я хороший ученик. И два раза на одни и те же грабли не наступаю, Эвери!

Что-то смутно знакомое почудилось мне в его словах, в той интонации, с которой он говорил про моего питомца. Я еще раз открыл окно с информацией и прочитал его имя.

– Иннуендо, – мрачно произнес я. Где-то я уже видел это имя.

– Ага, – довольно осклабился маг. – Он самый! Узнал? Нет? Мы с тобой как-то повстречались на узкой дорожке возле Талериана. Не помнишь? Тогда тебе повезло. А сейчас – нет. Сейчас рядом с тобою нет твоего питомца, а если бы и был, то он не смог бы тебе помочь.

Талериан! Городишко в землях Жизни! В нубятнике возле этого города я получил специализацию ассасина. Вспомнил, где я встречал этого типа! По дороге в нубятник этот самодовольный идиот хотел убить меня, а получилось так, что убил его я. Точнее, мой Прив. Не важно. Главное, тогда не с меня взяли скальп, а я взял скальп. Это был мой первый фраг! Какой тогда у него был уровень? Кажется, пятнадцатый? Или где-то рядом.

– Ты не слабо вырос с тех пор, когда мы с тобой виделись в последний раз, – сказал я.

– А то, – довольно усмехнулся Иннуендо. – Не то что некоторые! Даже скальпа за их убийство не дают. Жаль. Очень жаль! Я-то думал, что смогу набить пару десятков фрагов на тебе. Мне как раз столько до сотни не хватает. Думал, получу звание Эксперта, а то надоело уже в Адептах Жизни ходить. А тут такой облом – ты всего лишь двадцать третьего уровня. Я как увидел, чуть со смеху не помер!

Я хмуро рассматривал его. Да, прикид у него серьезный. Минимум три вещи у него Легендарные – плащ, мантия и посох. Все остальное, по-видимому, Уникальное, а может тоже Легендарки. Донатор. То-то он так быстро уровни набрал. Сколько времени прошло с нашей встречи? Пара месяцев? Больше? Ну, сотню уровней за это время набить не проблема и простому игроку, но вот после сотого все становится гораздо сложнее и по уровням уже так просто не прошвырнешься. Если, конечно, ты не донатор – эти вполне могут полторы сотни уровней за два месяца взять.

– Нуб! – сказал я. – С такой разницей в уровнях если повезет и засчитают фрага, то с одного героя не больше одного раза за уровень. За его уровень!

– Вот как? Не знал. Теперь буду знать. Но сам понимаешь, тебе это вряд ли поможет. Ты тут застрял надолго. Времени у меня полно и я никуда не тороплюсь. Специально за этим в эти края забрался.

Я усмехнулся. Повезло мне нарваться на злопамятного игрока. Бывают такие, что любую обиду помнят и не просто помнят, а лелеют планы по отмщению. Некоторые даже эти планы осуществляют. Мне вот достался как раз такой.

– И охота тебе время и деньги тратить? – с сарказмом спросил я.

– Времени, конечно, жаль. Но я его уже столько на тебя потратил, что еще немножко роли не играет. А деньги, это ерунда! Пыль! – Иннуендо пренебрежительно махнул рукой. – Знал бы ты, сколько я их уже потратил, умер бы от зависти. Я ведь за тобой давно слежу. Почти каждый день мне от гадалок данные по тебе приносили. Специально людей для этого нанял. Я бы давно уже пересекся с тобой, да то я был занят, то ты по другим материкам шлялся. Но сколько веревочке ни виться, а конец все равно когда-нибудь настанет.

– И что ты хочешь? Убил меня пару раз, тебе этого не достаточно?

– Неа, – Иннуендо энергично замотал головой. – Пару раз это мало. Вот десяток – это самое то. На сегодня. А потом, как-нибудь, когда время и желание у меня появятся, еще денечек на тебя потрачу, подержу на круге возрождения денек, другой. И так пока не надоест. Убивать тебя я буду долго и много.

– Псих!

– Мстя! Ужасная мстя! – засмеялся Иннуендо. – Мне это в кайф!

– С Еленой что сделал? Тоже убил?

– С кем? – переспросил маг. – С какой Еленой? А! С той неписью, что с тобой шла? Ничего не сделал. Была охота со всякими неписями еще возиться!

Он презрительно сплюнул. И тут же насторожился. Спросил:

– А что? Она важна? Квест какой-то на нее у тебя завязан? Жаль, не догадался я об этом. Надо было и ее убить. Сорвать тебе квест.

– Ты уже его сорвал, идиот!

Иннуендо только довольно улыбнулся.

– Это хорошо! Ты ведь не думал, когда меня убивал, что все будет так просто? Что никаких последствий не будет? Что тебе это сойдет с рук? Неужели думал так? – состроил удивленное лицо этот псих. – Ну, теперь так думать уже не будешь. Теперь ходи постоянно и оглядывайся. И знай, я всегда где-то рядом!

И он весело заржал.

Если он здесь один, то у меня есть все шансы вырваться с круга возрождения. Дебафы, дебафы, чертовы дебафы! Они сильно осложняют дело. Придется использовать «Скрытность». Не хочется ее светить, ой, как не хочется, но только с ней у меня есть шанс вырваться отсюда. Не торчать же здесь целый день! Я неторопливо поднялся на ноги. Отряхнул руки.

– Ты больной, Иннуендо! Ты просто псих! – сказал я.

Сказал и сорвался в противоположную от него сторону. Спрыгнул с каменного постамента и сразу же, как только коснулся земли, ушел в «Прыжок». Восемьдесят метров. Мой максимум. А при приземлении сразу же «Скрытность» накину, в прыжке это сделать не получится.

Я оглянулся.

– Вот зараза! – выругался я.

Иннуендо тоже ушел в прыжок. И сейчас летел вслед за мной. Быстро среагировал.

Приземлившись, я тут же применил «Скрытность» и бросился бежать. Через полсекунды я смогу повторить «Прыжок».

Яркие, ослепляющие глаза оранжевые капли «Огненного дождя» ударили в землю вокруг меня.

…Вы умерли.

Ваше умение «Иммунитет к огню»…

Вы воскрешены…

Я молча позакрывал все системные сообщения. Подошел к краю круга возрождения и уселся на него. Иммунитет к огню у меня достиг восьмидесяти процентов, а больно так же, как когда у меня никакого иммунитета не было. Почему так?

– Что, Эвери? Не получилось? Заболтать меня думал? А я ведь тебе говорил, я два раза на одни и те же грабли не наступаю. А ты не поверил!

Довольный Иннуендо опять стоял передо мной и весь светился от охватившего его счастья. Хитрый оказался. Прыгнул не на восемьдесят метров, как я, а метров на пятьдесят. Раньше меня приземлился и сразу начал кастовать заклинание. Ударил по площади там, где я коснулся земли. Немного, доли секунды, но он выиграл. Поднабрался опыта, зараза!

– Но ты можешь еще раз попробовать. Вдруг получится? – изобразил сочувствие на лице Иннуендо. – Попробуй! Я буду только рад этому.

– У тебя Грандмастер в Магии Огня? – спросил я.

– Угу, – он гордо расправил плечи. – И в Магии Природы тоже!

– Крут! – презрительно скривился я. – Сто сорок шестой уровень набрать успел за два месяца, а до Гранда прокачал всего две магии. То же мне маг, да еще и донатор!

Но, с другой стороны, на каст «Огненного дождя», заклинания высшего, пятого, уровня, он потратил всего полсекунды, самый минимум. Похоже, что у него тоже уклон в «Интеллект», отсюда и бонусы на снижение скорости применения заклинаний. Но ему и «Мудрость» качать надо обязательно, а значит – что? А значит то, что у него в «Выносливости», скорее всего, ничего нет! Ну, кроме автоматически начисляемых при взятии очередного уровня статов.

– Остальные магии я не качаю. Мне и Магии Огня хватает, – начал оправдываться этот горе-маг. – Мне сейчас главное уровни набрать поскорее. Остальное потом наверстаю. Сейчас с нуля качать другие магии – только зря время тратить. После двухсотого уровня я любую магию до Гранда за пару недель догоню.

С нуля? Это что получается, все остальные магии у него вообще не развиты? Или развиты по минимуму? Значит, кроме Магии Огня, он ничего использовать не будет. Магия Природы не для битв, если ты, конечно, не друид. Да и если друид, тоже не для битв по большому счету. Прямые атаки Магией Природы не идут ни в какое сравнение с убийственными по своей силе заклинаниями Магии Огня. Интересное кино получается…

Кстати, о кино! Надо посмотреть все-таки, как там он меня убивал.

Я покопался в настройках и запустил видеоролик с первым сегодняшним убийством меня любимого.

Вот мы втроем идем по торговому тракту, довольно людному. Что-то рассказываю, оживленно размахивая руками. Прив и Елена пристроились у меня по бокам. Присмотревшись, я увидел и Иннуендо, шедшего за нами в полусотне метров позади.

Мы сворачиваем на тропинку, и Иннуендо, быстро бросив пару взглядов по сторонам, шустро юркает вслед за нами. Было отлично видно, как он, сделав несколько быстрых шагов, вытягивает руку в нашу сторону и с нее срывается огненная струя, ударившая меня точно в поясницу, и я мгновенно вспыхиваю как факел. Конец ролика.

Вот сволочь! «Струя пламени», это же заклинание второго уровня, и оно убивает не сразу. Жертва полностью сгорает только спустя несколько секунд. Этот гад хотел заставить меня помучиться! Мне повезло, что у меня совсем мало здоровья и я сразу же отправился на круг возрождения.

Ладно, я ему это припомню! А пока посмотрим следующий ролик.

Здесь Иннуендо, бегущий мне навстречу, не останавливаясь, опять протягивает руку в мою сторону и бьет в меня «Огненным молохом», мгновенным заклинанием третьего уровня. Я сам такое заклинание в своей «Катюше» использую. Оранжево-красный росчерк протягивается от Иннуендо ко мне, и я вновь мгновенно превращаюсь в обугленную головешку.

Смутная догадка мелькнула у меня в голове, и я поторопился ее проверить. Иннуендо о чем-то трепался, сияя довольной физиономией, но я только мельком глянул на него и больше не обращал внимания на его болтовню. Если моя догадка верна, то у меня есть шанс выбраться из этой западни. Я еще раз просмотрел оба ролика.

Нда, слабенькое заклинание во втором ролике, одно из самых слабых, хоть и относилось к третьему уровню, не оставило мне никаких шансов. С моим уровнем жизни меня убьет даже заклинание первого уровня. А вот я не уверен, что смог бы убить Иннуендо с одного каста любым из имеющихся у меня заклинаний. С его-то нынешним уровнем и, главное, с его-то шмотом.

Кстати, о шмотках! А сколько, интересно, я потерял при своих смертях? Я полез в инвентарь и бегло просмотрел его содержимое. Ага, около полутора тысяч золотых уже пропало. Это печально. Со свитками и эликсирами определиться сложнее, я их не считал и не запоминал, но вроде, на поверхностный взгляд, их стало меньше. Эх-хе-хе, хе-хе… А сколько я еще потеряю?

Я спрыгнул на землю и, перехватив свой эбеновый посох как дубину, с жутким завыванием бросился на Иннуендо:

– Убью-ю-у-ууу!

Шагов пять я успел пробежать, прежде чем опомнившийся от такого выпада маг ударил в меня заклинанием.

Возродившись на круге, я уселся по-турецки в его центре и вновь проверил содержимое инвентаря. Минус триста с лишним монет и, похоже, парочка пузырей с эликсирами тоже пропала. Все остальное вроде на месте. Жаль, здесь, на круге возрождения, эликсиры и свитки с заклинаниями нельзя ни использовать, ни выложить из рюкзака. А с другой стороны, лучше пусть талеры да эликсиры со свитками остаются на трупе, чем я потеряю что-нибудь из надетых на меня вещей. Пока в инвентаре есть деньги, в первую очередь при смерти оставаться на трупе будут именно они, а не что-нибудь другое. По крайней мере, самый высокий шанс именно у такого варианта.

Проверив содержимое рюкзака и повздыхав по поводу очередных потерь, я полез в настройки и начал копаться в них, выискивая сохраненные логи с моими смертями. Нашел сообщения о полученных уронах и занялся их сравнением. Потом запустил ролик с последней моей смертью и внимательно просмотрел его. Иннуендо пока еще ни разу не повторился. Каждый раз использовал новое заклинание из Магии Огня. На этот раз это был «Алый лепесток», заклинание второго уровня. И мое умение «Иммунитет к огню» вновь сделало скачок на следующий уровень.

И каждый раз это умение достигало очередного уровня, когда меня убивали Магией Огня. И каждый раз это было новое заклинание. Первым был файербол. И, кстати, тоже недалеко от Верхнего Вавилона. Маг по имени Миннесота тогда приголубил меня «Огненным шаром» и мое умение скакнуло на второй уровень. Затем был Проксимо и его «Вспышка». Потом он же и заклинание «Огненная стрела».

За дальнейший апгрейд моего умения «Иммунитет к огню» я должен благодарить Иннуендо. И его «Струю пламени», которой он убил меня сегодня в первый раз, там, на тропинке. И «Огненный молох», которым он достал меня на пути от круга возрождения к месту моей первой гибели. А еще «Огненную ловушку» при моей первой попытке вырваться с круга возрождения, и «Огненный дождь» при второй попытке. И вот сейчас, несколько минут назад, «Алый лепесток». Все заклинания из Магии Огня.

Что же является причиной перехода умения на новый уровень? Смерть от Магии Огня или примененное на меня новое заклинание из этой магии? Или и то, и другое одновременно? Последнее вероятнее всего. Мой опыт и знания игровой логики подсказывают, что именно такая жуткая комбинация и есть двигатель прогресса для данного конкретного умения.

Девяносто процентов иммунитета. Осталась всего одна ступень. А боевых заклинаний в Магии Огня много. Если Иннуендо еще ни разу не повторился, шанс, что он продолжит в том же духе и ударит в меня новым заклинанием, довольно высок. Как же не хочется опять подставляться под удар, но если надо, значит надо! Полностью прокачать умение стоит этой пытки болью. Стопроцентный иммунитет! Это же реально убер-плюшка! Я перехватил поудобнее посох и ринулся с постамента.

Пять стремительных шагов с занесенной над головой палкой и зверским выражением лица. Затем огненная вспышка. Боль. Смерть.

Приевшиеся уже системки.

Круг возрождения.

Смех Иннуендо.

Смейся, смейся, засранец. Посмотрим, кто посмеется последним.

Я просматриваю системки и недовольно хмурюсь. Сообщения о новом уровне умения «Иммунитет к огню» не появилось. Не повезло – этот засранец ударил по мне «Огненной стрелой», а этим заклинанием меня уже убивали. Проксимо, маг из клана неписей «Потерянный храм». Но Иннуендо этого не знал, он по-прежнему стабилен и испытывает на мне разные заклинания Магии Огня. Это плюс. Надеюсь, следующая попытка будет более удачной.

Бросаю хмурый взгляд на заливающегося смехом мага. Сейчас, сейчас! Еще один рывок, тогда и поговорим. Еще один бросок камикадзе, и у меня будет стопроцентный иммунитет. Вот тогда вместе и посмеемся. Только бы у тебя не было шмоток на подавление защиты от Магии Огня. Только бы у тебя не было такого умения! Или хотя бы оно не было полностью прокачано. Открываю логи и внимательно их просматриваю. По моим прикидкам выходит, что умения «Подавления защиты от Магии Огня» у Иннуендо нет. Глупо! Очень глупо на месте Иннуендо не озаботиться приобретением этого умения, раз он Магию Огня сделал своей основной боевой. Хадж к Храму Огня он, наверняка, совершил, от этого никто не отказывается, но этого умения первосвященник ему не дал. Или маг не совершал хадж? Не важно! В любом случае, по логам не видно, чтобы у него было это умение. Будь оно у него, урон от его последних заклинаний был бы выше. А так мой иммунитет срезает часть урона. Наверное, добил репу у огнепоклонников до «Восхищения», хапнул квест у первосвященника, получил Легендарную вещичку и свалил уровни поскорее брать. Тоже логичный вариант, кстати.

Может, зря я переживаю по этому поводу? Интуиция подсказывает, что умение «Подавление защиты от Магии Огня» действует только на сопротивление этой магии, а иммунитет – свойство совсем иного рода, но лучше проверить эту догадку в другом месте. Не сейчас. Не нужны мне сегодня лишние риски, так что, я очень рад, что у глупого Иннуендо нет «Подавления защиты от Магии Огня».

Быстренько заглядываю в инвентарь, отмечаю потерю еще почти пяти сотен золотых и нескольких свитков. Жаль, конечно, но тут уж ничего не поделаешь. Спишем на производственные потери. Главное, что из надетых на меня вещей ничего не вывалилось.

Опять перехватываю посох и бросаюсь на Иннуендо.

– Ааааааа! Банзай! – несусь на него, ни на что не обращая внимания.

На этот раз он убивает меня буквально в шаге от себя, когда я уже почти поверил, что смогу нанести удар своей дубиной по его безмозглой голове. Издевается! Наслаждается моим бессилием. Пусть.

– Эй! И кто из нас псих? – слышу довольный возглас Иннуендо.

Снова стою посреди круга возрождения и недоуменно потираю грудь. А ведь больно не было! Убить, он меня убил, но боли я не почувствовал. На девяноста процентах боль чувствовалась, а сейчас уже нет! А ведь он ударил по мне самым мощным заклинанием Магии Огня – «Испепелением»!

Открываю одно из последних системных сообщений, читаю его и удовлетворенно закрываю.

Ваше умение «Иммунитет к огню» улучшилось.

«Иммунитет к огню»: + 1. Всего: 10/10.

Теперь огонь и Магия Огня не могут причинить Вам вред.

Вы достигли максимального уровня умения.

Вот теперь поговорим!

Перехватываю посох посередине и, не торопясь, на этот раз по ступенькам, спускаюсь с круга возрождения. Так же не торопливо иду к Иннуендо. Моих тел у его ног нет, значит, успел уже обшарить их, подлый воришка! Если с тела взят дроп, то оно исчезает буквально через несколько мгновений. Прикарманил мои вещички и денежки, мерзавец. Какая досада!

Иннуендо насмешливо смотрит на меня.

Ну-ну, насмехайся. Я уже примерно просчитал твои характеристики. И шмотки учел. Разброс, конечно, получился колоссальный, да и сам расчет крайне приблизительный, взятый исходя из стандартной прокачки мага – два стата в «Мудрость», один стат в «Интеллект» и каждый десятый в «Выносливость». Только у Иннуендо еще меньше в «Выносливости». В итоге получается, что даже с учетом возможных модификаторов его Уникального и Легендарного шмотья у него сейчас не может быть больше десяти тысяч единиц здоровья, а скорее всего там и пяти тысяч не будет. А если у Легендарок нет модификаторов на здоровье, то у него вообще уровень жизни сравним с моим. Но это вряд ли. Будем исходить из худшего.

Я сделал пару шагов и активировал «Изменчивую силу магии». А затем открыл окно инвентаря и подхватил флакон с эликсиром. Десять единиц «Интеллекта» на тридцать минут прибавляет он. Флакон исчезает, а показатель моего «Интеллекта» вырастает более, чем вдвое. Это с учетом дебафов, само собой.

Иннуендо все так же насмешливо наблюдает за моим приближением. Не заметил, как я элик опорожнил – пить его не обязательно, для достижения эффекта достаточно коснуться рукой флакона с эликсиром, так что, не мог он это заметить. А если бы и заметил, то это уже не играет никакой роли. Он попал!

Из-за посмертного дебафа мой собственный «Интеллект» сейчас составляет всего девять единиц. С учетом выпитого элика стало девятнадцать. Слезы! Жалкие слезы! Но навык «Умник» удваивает его, а потом то же самое сделает бог Маардук, так мною восхищенный. Зря, что ли, я на его алтарь столько шмотья перетаскал? Грандмастер Алхимии тут, увы, ничем мне не поможет – добавляемые этим статусом единицы «Интеллекта» съел посмертный дебаф, зато удвоенная богиней Анабет сила магии никуда не делась! А ведь ее еще в полтора раза увеличит мой статус Грандмастера Заклинаний. Потом свой вклад внесет умение «Изменчивая сила магии», дающее пятидесятипроцентное увеличение магического урона. И сверху это все мы шлифанем умением «Ярость», удваивающим наносимый мною урон. А ведь есть еще умение «Касание огня», действующее постоянно и вне зависимости от моего желания! Мелочь, всего десять процентов к урону, но сейчас и эта мелочь будет очень кстати.

Ха! Даже если взять максимальный уровень здоровья у Иннуендо, накинуть на него стандартное двадцатипятипроцентное сопротивление магии, то моей силы магии вполне хватит, чтобы завалить его если и не с одного каста, то с полного залпа «Катюши» из пяти заклинаний наверняка! А если у него есть одна или две более высокие защиты от того или иного вида магии, то мне будет достаточно сделать всего два залпа. Это по времени займет одну секунду. Риск есть, но минимальный, кастануть он не сможет – мои удары должны сбивать его с заклинаний. А если и успеет что-то кастануть, то скорее всего, это будет заклинание из Магии Огня, которая не причинит мне вреда. Вряд ли он догадается применить что-то из Магии Природы. В любом случае, других вариантов вырваться на свободу у меня нет. Придется рисковать.

Еще пару шагов по направлению к Иннуендо. Он все так же с презрительной улыбочкой на губах смотрит на меня. А почему бы ему и не улыбаться? Я сейчас, на посмертных дебафах, в полной его власти. Он со мной может делать все, что угодно. Никакой опасности я для него не представляю. Это он так думает. О боги! Какое пагубное заблуждение с его стороны!

Маны у меня сейчас чуть более тысячи единиц. Для «Катюши» более чем достаточно, на несколько залпов хватит, еще и останется.

Еще пару шагов. Иннуендо не торопится выпускать по мне заклинание. Растягивает удовольствие.

Я тоже не торопясь приближаюсь к нему. Между нами осталось два шага, рука Иннуендо поднялась и нацелилась мне в грудь.

– Все-таки псих это ты, а не я! Но псих забавный, – ухмыляется Иннуендо, и с его руки срывается «Сгусток плазмы».

Ударяется в мою грудь и яркими сполохами растекается по телу, не причиняя никакого вреда.

Вот это да! Вот этого я не ожидал! Передо мною даже системка не замелькала о полученном уроне. А ведь по идее, урон в единичку должен был быть. Всегда при атаке должен быть хоть какой-то урон, пусть самый минимальный, всего в одну единичку. Даже если самый слабый монстр или игрок нападет на самого сильного, с невероятной броней, с высоким уровнем защиты, на порядки перекрывающим атакующие свойства напавшего, все равно урон в одну единичку будет нанесен в любом случае. Меньше просто не бывает. Так я думал раньше. Да и все, наверное, так думали и думают. По крайней мере, многие. Большинство. А вот, оказывается, бывает и по-другому.

Улыбка на губах Иннуендо застывает, словно приклеенная.

Я делаю еще один шаг и, растянув губы в своем фирменном оскале лича, наклоняюсь к его лицу и протягиваю в до миноре:

– Сю-ю-юрпри-и-из!

И бью его посохом по лбу. Несильно так бью. Средненько. Для сильного удара у меня силенок не хватает. Одновременно с этим активирую умение «Ярость».

Глаза у Иннуендо округлились, как и рот. Натуральная, нагляднейшая иллюстрация выражения «челюсть отвалилась» стояла сейчас передо мной. Я бы подольше полюбовался этой картиной, но затягивать нельзя, и с моей левой руки одно за другим сорвалось несколько заклинаний.

«Стальной клинок» сверкнул белой молнией, «Водяной бич» мелькнул ярким синим цветом, «Огненный молох» оставил после себя короткий оранжево-красный след, а «Звезда Смерти» стремительным метеором упала с неба. И только «Воздушный кулак» остался незаметным, принеся врагу невидимую смерть.

Вы убили приверженца Пути Жизни.

Ваша репутация среди представителей фракции Смерти улучшилась.

Еще какую-то долю секунды после последнего заклинания из залпа «Катюши» тело Иннуендо стояло вертикально, а потом словно сложилось пополам и рухнуло у моих ног.

Поздравляем! Вы получили новый уровень! Ваш уровень: 24.

Ваша выносливость увеличилась. Выносливость: + 1.

Вам доступны свободные очки характеристик. Свободные очки характеристик: 5.

Отмахиваюсь от системок и быстро обшариваю тело мага. Трачу на это драгоценную секунду, но пройти мимо шанса заполучить Легендарную вещь не могу. Понимаю, что это фантастика, что шанс выпадения Легендарки при смерти игрока ничтожен, но не могу устоять перед искушением.

Вы нашли: золотой талер – 148 374 шт., серебряный талер – 35 шт.

Что, и это все? А где же моя Легендарка? Боги, вы не справедливы! Я завалил игрока более чем на сто уровней старше меня, а с него даже Легендарка не выпала! Прошлый раз разница была куда меньше, но тогда, помимо деньжат, мне еще и какая-то шмотка Иннуендо досталась, а сейчас только деньги.

Впрочем, почти полторы сотни тысяч золотых монет тоже не плохо! Сколько же у него всего там золотишка? Обычно при смерти выпадает от одного до десяти процентов от имеющихся денег, но, теоретически, могут и все сто процентов выпасть. А может и вообще ничего не выпасть, бывает и такое. Глупец этот Иннуендо, такие деньги с собой таскает. Устроить бы ему карусель, но нет времени. Да и силенок на это у меня пока тоже нет. Не сегодня. Пора давать деру отсюда.

С довольным смешком быстро вскакиваю. Каждое мгновенье на счету. Сейчас Иннуендо появится на круге возрождения, а круг – вот он, в нескольких метрах у меня за спиной. Ударит каким-нибудь заклинанием из Магии Воды или Воздуха, самые простенькие заклинания из этих магий у него должны быть, и все. Даже с посмертными дебафами его силы заклинаний хватит, чтобы опять отправить меня на перерождение. Я ведь тоже на дебафах, а мне и без них много не надо.

«Прыжок»!

Небольшой, всего на тридцать метров. Приземляюсь, разворачиваюсь и сразу же начинаю каст другого заклинания. Проходит чуть меньше трех секунд, и круг возрождения, а также пространство вокруг него диаметром в двадцать метров, накрывает «Ядовитое облако». Слабенькое, несмотря на то, что я попытался придать ему как можно большую концентрацию, но и такого вполне достаточно, чтобы маг с посмертными дебафами через него не прошел. Воин, раскачанный под танка, прошел бы даже под дебафами, а вот маг – нет. Магу придется ждать, пока облако рассосется, а рассосется оно никак не раньше, чем через час, а я так надеюсь, что и целых два часа это мое облачко продержится. Не будь на мне посмертных дебафов, Иннуендо здесь весь день до самой ночи проторчал бы.

Вот теперь можно спокойно отправляться к Пещере тысячи эх. Прием, использованный мною, стандартный, тысячи раз примененный, давно всем известный, но от этого не ставший менее действенным и актуальным. Не нашли пока что игроки методов против этого приема. Закупоривает точку возрождения качественно и надолго. На посмертных дебафах не пройдешь. Разве что только на круге оказался герой трехсотого уровня, а «Ядовитое облако» или «Огненное кольцо» поставил какой-нибудь нуб не старше сотого уровня.

Ему надо было с самого начала так сделать, а не глумиться надо мной.

– Я два раза на грабли не наступаю, я хороший ученик, – передразнил я Иннуендо и, развернувшись, прыжками, перемежаемыми небольшими пробежками, поскакал в сторону тропинки, на которой меня так некстати убил этот психованный маньяк. Обидчивый, злопамятный и самонадеянный.

Где-то за спиной раздавались какие-то возмущенные крики. Кто-то ругался. Говорил разные нехорошие слова. Грозился. Местью пугал. Ужасной и неотвратимой. Ха-ха-ха!

Где сейчас, интересно, Елена? Вернулась в Вавилон или решила в одиночку пойти в пещеру, выполнять свое задание? Надо проверить. Эта девчонка вполне могла сунуться в пещеру в одиночку. С нее станется.

До тропинки и места, где меня убили, оставалось всего ничего, когда я услышал громкие рыдания. Я замер. Прислушался и, определив направление, откуда доносился плач, осторожно двинулся в ту сторону. Подойдя почти к самой тропинке, я аккуратно отклонил в сторону заслонявшую обзор ветку и наконец увидел того, кто так громко рыдал, совершенно не заботясь о том, что на столь громкий звук могут сбежаться местные монстры.

Плакала Елена.

Она сидела посередине тропы и, периодически завывая, сквозь плач и всхлипы бросала упреки богам, поминая всуе даже своего любимого Галахада, Верховного бога Порядка. Перед нею лежало мертвое иссушенное тело, его лысая голова, скорее даже обтянутый сухой кожей череп, покоилась у нее на коленях. Мое тело, моя голова.

Вся эта картина была настолько пропитана горем, что, не будь я личем, я бы и сам, наверное, тоже пустил бы одну-другую скупую слезу. У меня и сейчас кадык как-то непривычно и подозрительно задергался, захотелось сглотнуть, но рот как-то вдруг неожиданно пересох.

Я осторожно опустил ветку дерева и сделал несколько шагов назад. Если я сейчас появлюсь рядом с ней, она может и не пережить такого


убрать рекламу


удара. Забыла, дуреха, что я бессмертный.

Отойдя подальше от тропинки, я зачитал заклинание призыва. Три секунды, и рядом со мной заколыхалась белесая фигура Прива.

– Босс! На нас напали! – сразу же заорал он.

– Тише ты! – шикнул на него я. – Все уже закончилось! Мы победили.

– Понял, босс! – прошептал Прив. И начал оглядываться вокруг. – А где Елена? Ее убили?

Голос Прива дрогнул на последнем вопросе.

– Плачет.

– Елена плачет? – озабоченно, но одновременно и радостно, воскликнул Прив. – Почему?

– Над моим трупом плачет, – ответил я.

– Э? – Прив уставил на меня свои огромные глаза-блюдца, полные недоумения.

– Она еще не видела меня после того, как меня убили. Забыла, что я бессмертный. Да и не удивительно, на самом деле. Столько на нее в последние дни навалилось. Вчера ее команда погибла практически на ее глазах. Сегодня, опять на ее глазах, меня убили. А она-то не боец совсем. Она смерти в боях толком и не видела еще. Как убивают чужих, это она знает. А к смерти своих еще не привыкла, если к этому вообще можно привыкнуть. Вот и обезумела от горя.

– Босс! Что же мы тут стоим тогда? Что ты тут стоишь? Нам надо скорее идти к ней. Тебе надо!

Я покачал головой.

– Нет. К ней пойдешь ты один. Если она меня сейчас увидит, то точно не переживет этого. Свихнется! А ты ее подготовишь. Напомнишь, что я бессмертный. Ну, а я появлюсь чуть позже.

– Понял, босс! Уже лечу! Это она ревет?

– Она. Давай, Прив. И поласковее там с нею. Понежнее, что ли.

Вслед за Привом я подкрался к тропинке и спрятался за придорожными кустами. Слушал неуклюжие и порой нелепые попытки Прива успокоить девушку и все порывался выскочить к ней и самому начать ее утешать. Худо-бедно, но основную мысль Приву наконец-то удалось донести до Елены. Она, размазывая по щекам слезы, стала озираться по сторонам.

– Что же он не идет, если бессмертный? Где же он? Что же так долго? – забросала девушка вопросами Прива.

– Сейчас придет, – уверенно отвечал Прив. – Они же не сразу возрождаются и не где угодно. Для этого специальные места есть. Может, такое ближайшее место слишком далеко отсюда и ему надо время, чтобы до нас добраться. Подождем еще немного, я чувствую, он уже недалеко. Скоро будет здесь.

Прив болтал без остановки, неся всякую ерунду. Подождав еще пару минут и понаблюдав, как растерянность на лице девушки сменяется надеждой, а потом и раздражением от столь долгого моего отсутствия, я сначала отполз на десяток метров назад, а потом, специально создавая побольше шума, двинулся к тропинке.

Не успел я выйти на тропинку, как на меня набросился вихрь. Меня облапили, обхватили руками за шею, повисли на мне, и все это сопровождалось радостным визгом. Минут пять я пытался угомонить Елену, прежде чем она более-менее успокоилась и, посмотрев мне в глаза, возмущенно спросила:

– Где же ты так долго пропадал? Почему ты так долго не возвращался?

Я пожал плечами:

– Почему долго? И полчаса не прошло с того момента, как… – я кивнул на лежавшее посредине тропинки тело. – Надо, кстати, обыскать его, свои вещички и деньги забрать. Хоть что-то вернуть. А то поиздержался я за эти полчаса.

А она только облегченно вздохнула, положила голову мне на грудь и тихо повторила:

– Что же ты так долго не возвращался?

А я стоял, хлопал глазами и не знал, что ответить. Рядом, так же молча, колыхался не менее удивленный Прив.

Вопреки моим ожиданиям, спорить со мной и рваться в пещеру за своими нетопырями и их крыльями Елена не стала. Услышала мои объяснения о моем нынешнем состоянии и неспособности к сражениям и покорно склонила голову. А предложение Прива провести все это время где-нибудь в тихом и спокойном, а главное, безопасном месте, она, как мне показалось, вообще встретила с плохо скрываемой радостью.

– Бренив! Предлагаю провести это время в Брениве, – поняв, что его предложение пришлось по душе Елене, высунулся с инициативой Прив. – Тихо, тепло, красиво! И море рядом. Пальмы!

– Хм, – с сомнением произнес я. Я прекрасно помнил, что там, как раз перед самым нашим уходом с местного пляжа, нос к носу столкнулись непримиримые противники, лидеры кланов, давно и с упоением враждующих. – Вряд ли после того, как мы оттуда поспешно сбежали, там все осталось таким же спокойным и красивым, как и раньше.

– А может никуда не пойдем? – не смело предложила Елена. – Подождем здесь, недалеко от пещеры. Посидим в этом уютном лесу, а Эвери нам сказки своего мира расскажет.

– Предложение хорошее, – сказал я, – но в моем нынешнем состоянии любой монстр слишком опасен, чтобы я мог спокойно сидеть в лесу. Да и тот маг, что напал на нас, тоже. Я его временно нейтрализовал, но как долго это продлится, не знаю. Однако дело даже не в этом.

Я задумался. Тысяча крыльев нетопыря – это приличное количество. И за те три дня, что остались для выполнения этого задания, не факт, что мы успеем столько набить. Если не успеем, придется докупать на аукционе. Надеюсь, Елена в этом случае не будет сильно против. Хотя кто знает? Я перевел взгляд на нее.

Она стояла, опустив руки и скрестив их на животе, и доверчиво смотрела на меня. Угу. Как же! Вся такая тихая и послушная! А то я не вижу в ее глазах твердость и упрямство. Кое в чем она, конечно, может и уступить, но и против своих основных принципов никогда не пойдет. Придется вместо отдыха под пальмами на побережье лезть в подземелье.

– Делаем так, – решил я. – Сейчас идем к пещере, до нее, судя по карте, идти всего минут двадцать, даже меньше. Я ставлю там маячок, и мы телепортируемся в Вавилон. Закупаем свитки и эликсиры посерьезнее и помощнее, чем есть сейчас у меня. Я все это дело применяю и принимаю, чтобы более-менее нейтрализовать дебафы. Потом прыгаем обратно к пещере, спускаемся в нее и начинаем бить нетопырей. И пока не набьем нужное количество, ни на что не отвлекаемся. Чувствую, друзья, что нам все эти три дня в пещере придется провести, лишь изредка выглядывая на поверхность.

– А как же кукольный театр? – задал вопрос Прив. – У нас же завтра вечером спектакль!

– Что за кукольный театр? Какой спектакль? – живо состроила любопытную мордочку Елена.

Я махнул рукой.

– Вперед! К пещере! Не будем терять время. По дороге расскажу.

Глава 2

 

– Сколько?

Елена, аккуратно складывавшая крылья нетопырей в свою походную сумку, закрыла ее и посмотрела на меня.

– Сорок три за последний поход. Всего сто девятнадцать.

Я вздохнул. Поднял голову и посмотрел на усеянное звездами небо. Время было далеко за полночь. Можно и всю ночь посвятить истреблению нетопырей, и весь следующий день, и опять ночь, и еще один день, но толку от этого будет мало. Даже если все оставшиеся двое суток проведем на ногах, без отдыха.

– Не успеваем, – сказал я.

Елена молча кивнула головой. Прив тоже изобразил тяжкий вздох. Будь здесь полная пятерка Антоннионика, крылья падали бы в пять раз чаще. Тогда проблемы с выполнением задания не было бы.

Три спуска в пещеру с полной ее зачисткой, включая и босса подземелья на самом нижнем, пятом уровне, и всего сто девятнадцать крыльев. По сорок крыльев за поход. В среднем. Выпадал и другой дроп, мелочь всякая, я его не считал и не подбирал. Прив поначалу над каждой пропущенной шмоткой стенал, а потом тоже ограничился только собиранием денег и перекидыванием их мне в рюкзак.

Спуск в пещеру – раз в три часа. Восемь раз в сутки. По сорок, пусть по сорок пять крыльев за каждый спуск. За оставшиеся двое суток получается около шести с половиной сотен.

– Не успеваем, – мрачно повторил я.

– Зато сколько уровней новых взяли! – воскликнула Елена.

Это что? Это она пытается утешить меня? Это мне, что ли, нужны эти крылья? Это у меня, что ли, задание от Храма Порядка на их добычу?

– Уровни – это да. Уровни – это великолепно, – хмуро ответил я и открыл окно своего персонажа.

Двадцать девятый уровень. Неплохо. Пять уровней прибавил. Совсем неплохо для одного дня. Почти по два уровня за каждый поход брал. Ну, еще бы! Во-первых, сколько нетопырей я убил – не сосчитать. Не меньше двух тысяч за одну полную зачистку пещеры. А во-вторых, с точки зрения количества получаемого опыта соотношение моего уровня и уровня убиваемых мною монстров оказалось наиболее выгодным. Будь уровень монстров чуть выше, и система начала бы урезать получаемый за их убийство дополнительный опыт, а будь их уровень чуть ниже, бонус, начисляемый за убийство монстров более высокого уровня, вообще бы не начислялся. А так, убивая нетопырей пятидесятого уровня, я получал максимально возможное количество опыта. Но вот на дропе это сказывалось самым печальным образом – он оказался крайне скудным. Баланс, так его растак! Или много опыта, или много дропа.

Елене тоже немало опыта перепало, хотя она ничего не делала, мешала только. Исцелять ни меня, ни Прива она не могла, да это и не требовалось, за все это время я ни разу не позволил нетопырям нанести мне урон. А вот свои раны Елене пару раз пришлось залечивать – даже отчаянные броски Прива на ее защиту, отвлекавшие атакующих Елену нетопырей, не сумели помочь ей избежать нескольких глубоких царапин.

– Вообще-то получать опыт и поднимать новые уровни – дело полезное, – выдал я откровение. – Особенно тебе, Елена! Слишком ты уязвима. А ты ведь не бессмертная, чтобы с таким безрассудством бросаться в атаку. Сколько раз ты сегодня чуть не погибла? Сколько раз ты заставила мои волосы поседеть?

Елена посмотрела на мою голову и прыснула в кулачок.

Я погладил свой лысый череп и, заложив руки за спину, вышагивая туда-сюда по площадке перед входом в пещеру перед внимательно уставившимися на меня Привом и Еленой, невозмутимо продолжил:

– Много опыта – это, конечно, хорошо. Как-нибудь, Лен, нам надо будет серьезно заняться твоей прокачкой. Слишком ты сейчас уязвима! Не дело это! Подыщем подходящую локацию с самыми выгодными в плане опыта монстрами, объединимся опять в группу и по-взрослому займемся взятием очередных уровней. Но это потом. Сегодня перед нами стоит другая задача и для нас на первом месте дроп!

Я остановился, обратился лицом к слушателям и поднял указательный палец кверху, подчеркивая важность только что мною сказанного.

Благодарные слушатели дружно закивали головами.

– А здесь, – я махнул рукой в сторону зева пещеры, – дроп совсем никакой. Мы рискуем провалить задание.

запрокинуть запрокинуться запропастить запропаститься запропасть запрос недостача недостающий недостижимо недостижимость недостижимый подобранность подобранный подобрать подобраться подобреть подобру прижмуриться приз1 приз2 призадуматься призадумываться призанимать.

ВИДЕО ПО ТЕМЕ: Выбираем лучший геймпад для PC

Михаил Королюк, Николай Феоктистов Спасти СССР. Манифестация

Примечания
 


Посвящаю эту книгу гостеприимным и свободолюбивым скалам, уголку древней земли нормандской, заселенному маленьким и гордым приморским народом, суровому, но радушному острову Гернсею, моему нынешнему убежищу — быть может, моей будущей могиле.

В. Г.

Религия, общество, природа — вот три силы, с которыми ведет борьбу человек. Он ведет борьбу со всеми тремя, но все три необходимы ему: человеку должно верить — отсюда храм, должно созидать — отсюда город, должно существовать — отсюда плуг и корабль. Решая тройную задачу, он вступает в тройной поединок. И это — тройное свидетельство непостижимой сложности бытия. Перед человеком стоит препятствие, воплощенное в суеверие, воплощенное в предрассудок и воплощенное в стихию. Тройственное ананке1 правит нами: ананке догматов, ананке законов, ананке слепой материи. В Соборе Парижской Богоматери автор возвестил о первом, в Отверженных указал на второе, в этой книге он говорит о третьем.

К тpeм предопределениям, тяготеющим над нами, присей единяется внутреннее предопределение, — верховное ананке — сердце человеческое.

Отвиль-Хауз, март 1866 г.

I. Стихийные бедствия прошлого

Атлантический океан подтачивает наши берега. Под натиском полярного течения меняется наше скалистое западное побережье. Гранитная стена на взморье — от Сен-Валери-на-Сомме до Ингувиля — подрыта; обрушиваются огромные глыбы, вода перекатывает горы валунов, заваливает камнями и затягивает песком наши гавани, заносит устья наших рек Ежедневно отрывается и исчезает в волнах клочок нормандской земли. Титаническая работа, затихающая ныне, некогда внушала ужас. Лишь огромный волнорез — Финистер2 обуздывал море. По провалу между Шербургом и Брестом легко судить о мощи северного прилива, о неистовой силе, разрушавшей берег.

Залив в Ламанше образовался за счет земли французской и произошло это в доисторические времена. Однако дата последнего набега океана на наше побережье известна. В 709 году, за шестьдесят лет до восшествия на престол Карла I море одним ударом откололо от Франции Джерсей. Кроме — Дщерсея, видны и гористые берега земель, затопленных еще раньше. Вершины, выходящие из воды, — острова. Называются они Нормандским архипелагом.

Там расселился трудолюбивый человеческий муравейник Вслед за работой моря, сотворившей пустыню, началась работа человека, сотворившая народ.

II. Гернсей

Гранит на юге, песок на севере; здесь — крутизна, там — дюны; покатая равнина с волнистой грядой холмов, вздыбленные скалы; бахрома этого зеленого, собранного в складки покрывала, — морская пена; то тут, то там вдоль берега осыпавшийся вал, на нем несколько орудий, башня с бойницами; У самого моря — крепостная стена с амбразурами и лестницами, ее заносит песок и бьет в нее волна, теперь ей грозит только эта осада; мельницы, обезглавленные бурями; в Балле, в Виль-о-Руа, в порту Сен-Пьер, близ Тортваля, крылья иных еще вертятся; в скалистых бухтах — якорные стоянки; в дюнах — стада; без устали рыскают овчарки и сторожевые псы погонщиков скота; одноколки городских торговцев, подскакивая, мчатся по ухабистым дорогам; нередко встретишь черные дома; на западном побережье их просмаливают, предохраняя от дождей; петухи, куры, навозные кучи; повсюду циклопические стены, стояли они прежде и в старинной гавани, их огромные гранитные глыбы, могучие столбы, тяжелые цепи изумляли взор; теперь, к сожалению, все это уничтожено; фермы в раме вековых деревьев; поля, обнесенные каменной оградой по пояс высотой, словно исчертили равнину сложным шахматным узором, лачуги, сложенные из гранита, — настоящие казематы; хижины эти устояли бы под градом ядер; коегде в глуши новое зданьице с колоколом на крыше — школа; два-три ручья в низинах; дубы и вязы; самой природой взлелеянная лилия Гернсея — таких нигде больше не найти в весеннюю страду — плуги с восьмеркой лошадей; перед домами объемистые стога на каменных тумбах, стоящих кольцом; заросли дикого терновника и рядом подстриженные тисовые деревца, фигурные кусты, вычурные вазы — сады в старинном французском стиле вперемежку с фруктовыми садами и с огородами; изысканные цветы за тыном крестьянской усадьбы; рододендроны среди картофельной ботвы; на траве сушатся побуревшие водоросли;»кладбища без крестов; там в лунном свете каждый надгробный камень кажется призраком, Белой дамой; на горизонте десяток готических колоколен; старые церкви, новые догматы; протестантские обряды уживаются с католической, архитектурой; в песках и на мысах сумрачная кельтская загадка, воплощенная в различные формы: менгиры, пельваны, длинные камни, камни волшебные, камни качающиеся, звенящие камни, каменные галереи, кромлехи, дольмены; всевозможные памятники истории; после друидов — католические священники; после католических — протестантские; живы легенды о том, как на вершину, где стоит замок архангела Михаила3, низвергся Люцифер4, как на другую вершину, на мысе Дикар — Икар; цветы цветут и летом и зимою.

Таков Гернсей.

III. Гернсей. Продолжение

Тучная, плодородная земля, полная соков. Лучших пастбищ не найти. Отменная пшеница, породистые коровы. Телки с выгонов Сен-Пьер-дю-Буа не уступают премированным овцам с Конфоланского плоскогорья. Сельскохозяйственные общества Франции и Англии отмечают премиями продукты нив и пажитей Гернсея. К услугам сельского хозяйства множество дорог; превосходная сеть путей сообщения наполняет жизнью весь остров. Дороги там отличные. У одного перекрестка лежит на земле плоский камень, на нем высится крест. Готье де ла Сальт, старейший бальи5 Гернсеяг назначенный в 1284 году и открывший список бальи, был повешен за неправый суд.

На том месте, где бальи в — последний раз преклонил колени, где он в последний раз молился, и стоит этот крест, называемый «Крестом бальи».

В бухтах и заливах, у якорных стоянок море пестрит большими буями, похожими на размалеванные сахарные головы; они покачиваются на волнах, и в глазах рябит от красной и белой клетки, черных и желтых полос, от зеленых, синих, оранжевых крапинок, ромбов и разводов. Порой доносится однообразное пение матросов, тянущих судно бечевой.

Довольный вид не только у рыбаков: у садовников и земледельцев тоже. Почва, насыщенная прахом каменных пород, могуча; ил и водоросли сдабривают ее солями; вот причина невероятной плодоносности; все растет на глазах; всюду магнолии, мирты, лавры, олеандры, голубые гортензии; фуксии цветут пышным цветом; аркадами встает трехлистная вербена, стеною высится герань; апельсиновые и лимонные деревья зеленеют под открытым небом; в теплицах созревает виноград, и он бесподобен: камелии — словно деревья; в садах алоэ вышиною с дом. Нет на свете роскошней, нет сказочней той растительности, что заслоняет и украшает фасады прелестных вилл и коттеджей острова.

Но не все побережье Гернсея пленяет взоры, в иных местах остров просто страшен. Западная его сторона оголена шквалами. Там высокий прибой, там штормы, обмелевшие бухты, залатанные лодки, поля под паром, пустоши, лачуги, порой деревушка с шаткими и убогими домами, тощие стада, просоленная низкорослая трава — угрюмая картина безысходной нищеты.

Ли-У — пустынный остров, высящийся поодаль и доступный лишь во время отлива. Он зарос кустарником, изрыт норами. У кроликов острова Ли-У развито чувство времени.

Они выходят из своих тайников только в часы прилива. Они издеваются над человеком. Друг океан защищает их, В таких великих братских союзах воплощена сама природа.

Если заняться раскопками наносной земли в Вазовской бухте, то там найдешь деревья. Под таинственной толщей песка погребен лес.

Рыбаки западной части Гернсея, иссеченной ветрами, вышколены океаном, они искусные лоцманы. Море близ островов Ламанша необычно. Неподалеку Канкальская бухта — тот уголок земного шара, где бывает самый высокий прилив.

IV. Травы

Трава на Гердеее — обыкновенная трава, только она чуть побогаче, чем везде; гернсейскиех пастбища под стать лугам близ Клюжа или Жеменоса. Вы тут найдете, как в любом другом месте, овсяницу и мятлик, но здесь больше костеря с веретеновидными колосками, канареечника, полевицы, из которой делается зеленая краска, желтого лупина, бухарника с ворсистым стеблем, благоухающего желтоцветника, дрожащих кукушкиных слезок, курослепа, диких злаков; здесь лисохвост — его колос похож на крошечную булаву, куга — из ее стеблей плетут корзины, песочный овсец — он укрепляет зыбучие пески.

И все? Нет. Тут встретишь и песью траву — ее цветы свертываются клубочком, и дикое просо, а по словам некоторых здешних агрономов, и бородач. Скерды, листья которых похожи на листья одуванчиков, показывают время, а сибирская заячья капустка предвещает погоду. Трава как трава, но все же такой травы вы нигде не найдете, ибо это трава архипелага; ведь она растет на граните и поливают ее волны океана.

А теперь вообразите целый мир насекомых, и прелестных и уродливых, они ползают среди былинок и порхают над ними: в траве — длиннорогие, длинноусые жуки долгоносики, муравьи, пасущие своих кормилиц — травяных тлей, кузнечики, букашка, что зовется «божьей коровкой», и листоед, что зовется «чертовой тварью»; на траве и в воздухе — стрекозы, наездники, осы, бронзовики, бархатистые шмели, ажурнокрылые мухи, осы с красным брюшком, жужжащие шершни, — вообразите все это, и вы получите представление о сказочном зрелище, которое созерцает на гребне горы близ Жербура или Фермен-Бэя июньским полднем энтомолог, склонный к мечтательности, и склонный к естествознанию поэт.

И вдруг в нежно-зеленой мураве мелькнет перед вами квадратная плита, а на ней две выгравированные буквы:

W. D., что означает War Department, то есть Военное ведомство. Так и должно быть. Цивилизации следует проявить себя. Иначе здесь была бы настоящая глушь. Отправьтесь на рейнские берега, отыщите подобный нетронутый уголок; вам почудится, что вы попали в храм, так торжественно величав в иных местах пейзаж; невольно на ум приходит, что этот край особенно возлюбил господь; углубитесь в горы, туда, где вы найдете приют уединения и где безмолвен лес, изберите хотя бы Андернах и его окрестности, посетите сумрачное, словно застывшее Лаахское озеро, почти легендарное, — так мало о нем известно; нигде не найти столь царственного спокойствия, бытие вселенной отражено здесь во всем своем священном бесстрастии; повсюду полная невозмутимость, нерушимый порядок великого беспорядка природы; вы идете умиленный среди этого безлюдья, оно полно неги, как вешняя пора, оно печально, как дни осени; ступайте наугад, не останавливайтесь у развалин монастыря, растворитесь в безмолвии оврагов, волнующем душу, в пении птиц, шелесте листвы; пейте прямо из горсти родниковую воду, бродите, размышляйте, отдайтесь забвению; вот перед вами хижина, она стоит на краю селенья, затерянного среди деревьев; уютный домик утопает в зелени, увит плющом и душистыми цветами, в нем звенят детские голоса, смех, вы подходите ближе, а на древнем камне стены, застланной ярким рубищем светотени, под названием селенья — Лидеербрейциг, вы читаете: 2-я рота 22-го запасного батальона.

Вы думали, что находитесь в деревушке, а попали в полк.

Таков уж человек.

V. Козни моря

Оверфол — читай «гиблое место» — явление обычное на западном берегу Гернсея. Берег этот искусно изрезан волнами.

Говорят, ночью на вершине предательских утесов появляется сверхъестественное сияние, что подтверждают и бывалые мореходы: оно то предостерегает, то сбивает с пути. Смелые и легковерные моряки различают под водой легендарную голотурию — эту крапиву, растущую на дне морей и в преисподней: стоит до нее дотронуться, как руку опалит пламя. Такое местное название, как, например, Тентаже (от галльского Тен-Тажель), свидетельствует о том, что тут дело не обходится без дьявола. Эсташ6, он же Уэйс, намекает на него в старинных своих виршах:

Лукавый тут забушевал,

И за волной взметнулся вал.

Покрыла небо туча злая;

Ни тьме конца, ни морю края.

Ламанш так же непокорен ныне, как во времена Тьюдрига, Умбрафеля, Черного Амон-ду и рыцаря Эмира Лидо, укрывавшегося на острове Груа, близ Кемперле. В здешних краях море устраивает представления, которых следует остерегаться. Компас у нормандских островов выкидывает удивительные фокусы; бывает, например, так: буря надвигается с юго-востока, потом наступает затишье, полное затишье; вы облегченно вздыхаете; порою так проходит час; вдруг — ураган, но не с юго-востока, а с севера, он налетал с кормы, теперь налетает с носа; буря идет в обратном направлении. Только опытный лоцман, морской волк, успеет переставить паруса в затишье, пока меняется ветер, а иначе несдобровать: судно терпит крушение и тонет.

В бытность свою на Гернеее Рибероль7, окончивший жизнь в Бразилии, урывками записывал события дня. Вот листок из его дневника: «1 января. Новогодний гостинец: буря. Судно, прибывшее из Портрие, вчера пошло ко дну прямо против крепости. 2 января. Близ Рокена затонул трехмачтовый корабль. Шел из Америки. Семеро погибло. Двадцать одна душа спасена. 3 января. Почтовое судно не прибыло. 4 января.

Буря продолжается… 14 января. Ливень. Во время обвала погиб человек. 15 января. Непогода. «Тауну» не удалось отчалить. 22 января. Внезапный шторм. На западном берегу пять несчастных случаев. 24 января. Буря не унимается. Отовсюду вести о кораблекрушениях».

В этих краях океан почти никогда не утихает. Вот почему тревожный голос поэта древности Ли-Уар-Эна, этого Иеремии морей, доносит до нас через века вопли чаек и неумолчный грохот шторма.

Но не буря всего страшнее для судов в водах архипелага; шторм неистовствует, и его неистовство предостерегает. Судно сейчас же возвращается в порт или ложится в дрейф, моряки спешат убрать верхние паруса; если ветер крепчает, все паруса берут на гитовы, и из беды можно выпутаться. Величайшие опасности в этих водах — опасности невидимые, постоянно подстерегающие, и они тем неотвратимей, чем лучше погода.

При встрече с ними прибегают к особому маневру. Моряки западного Гернсея отлично выполняют этот маневр, который можно было — бы назвать предотвращающим. Им ведомы, как никому, три опасности, которые грозят им в часы затишья:

«западня», «плешина» и «водокруть». Западня — это подводное течение, плешина — мель, водокруть — водоворот, ямина, воронка из подводных скал, колодец на дне морском.

VI. Скалы

Побережье Ламаншского архипелага почти пустынно. Острова живописны, но трудно и страшно к ним подступиться.

В Ламанше, — он сродни Средиземному морю, — волна резка и неистова, бурлив прибой. Оттого-то затейливо выдолблены скалы на взморье и глубоко подмыт берег.

Плывешь вдоль острова, и чередой встают перед тобою обманчивые видения. Скала то и дело старается тебя одурачить. Где гнездятся химеры8? В самом граните. Невиданное зрелище. Огромные каменные жабы вылезли из воды, конечно, чтобы глотнуть воздуха; у горизонта куда-то торопятся, склонив головы, исполинские монахини, и застывшие складки их покрывал легли по ветру; короли в каменных коронах, восседая на массивных престолах, обдаваемых морской пеной, предаются размышлениям; какие-то существа, вросшие в скалу, простирают руки, виднеются их вытянутые пальцы. И все это лишь бесформенные береговые скалы. Приближаешься. Пред тобой нет ничего. Камню свойственны такие превращения. Вот крепость, вот развалины храма, вот скопище лачуг и обввтшалых стен — настоящие руины вымершего города. Но ни города, ни храма, ни крепости и в помине нет: это утесы. Подплываешь или удаляешься, идешь по течению или огибаешь берег — скалы меняют облик; даже в — калейдоскопе так быстро не рассыпается узор; одни образы рассеиваются, другие возникают; перспектива подшучивает над нами. Вон та глыба — треножник; да нет же, это лев, нет — ангел, и вот он взмахнул крылами; а теперь это человек, читающий книгу. Ничто так не изменчиво, как облака, но еще изменчивее очертания скал.

Они поражают величием, но не красотою. Порой в них есть даже что-то болезненное и отталкивающее. Скалы покрыты наростами, опухолями, нарывами, синяками, шишками, бородавками. Горы — горбы на земном шаре. Г-жа де Сталь,9 услышав, как Шатобриан, который был сутуловат, бранил Альпы, сказала: «В нем говорит зависть горбуна». Величественные линии, величественное спокойствие природы, морская гладь, силуэты гор, мрак лесов, небесная лазурь — все сочетается с каким-то неудержимым распадом, неотделимым от гармонии. Красоте даны одни линии, уродству — другие. У иных бывает улыбка, у иных — оскал зубов. Непрерывно изменяются скалы и облака. Форма облака, плывущего по небу, расплывчата; форма скалы, стоящей неподвижно, непостоянна. Ужас первобытного хаоса оставил след на вселенной. Рубцами покрыты великолепные творения. Безобразное иногда ошеломляет, примешиваясь к прекрасному и как бы восставая против порядка вещей. Подчас облако искажается гримасой. Подчас небо паясничает. В ломаных линиях волны, листвы, скал чудятся карикатурные образы. Там дарит уродство. Нигде не найти правильного абриса. Во всем — величие, но нет чистоты рисунка.

Вглядитесь в облака: какие только фигуры там не возникают, с чем только не находишь в них сходства, какие только лица не мерещатся. Но поищите греческий профиль. Калибана10 вы найдете, а Венеру никогда; Парфенон11 вы не увидите. Зато порою, в вечерний час, громадная туча, плитой опустившаяся на облачные столбы и Окруженная глыбами тумана, темнеет на бледном, сумеречном небе гигантским чудовищным кромлехом.

VII. И побережье и океан

На Гернеее хутора монументальны. Иной раз у самой дороги, будто декорация, встает стена, а в ней пробиты ворота и калитка. Время выдолбило в косяках и арках ворот глубокие впадины, там пускают ростки споры полевого мха, там нередко вспугнешь спящую летучую мышь. Под сенью деревьев — древние, но живучие деревушки. Соборной стариной веет от хижин.

В стене каменной лачуги, на пути в Уби, — ниша, в ней обрубок колонны с датой: 1405 год. На фасаде другой, ближе к Бальморалю, изваяние герба из камня, как на крестьянских домах Эрнани и Астригары12. Куда ни взглянешь, всюду на фермах окна в косую решетку, лестничные башенки и лепные арки эпохи Возрождения. У каждой двери гранитный приступок, с которого всадники садились на коней.

Иные хибарки были прежде баркасами; корпус опрокинутого судна, установленного на столбах и балках, — готовая крыша. Корабль трюмом вверх — храм; храм куполом вниз — судно; перевернутый молитвенный. дом укрощает морскую волну.

В бесплодных приходах западного Гернсея, среди невозделанных земель, обычный колодец с белым каменным навесом приводит на память гробницу арабского святого. Вместо ворот в изгороди, окружающей поле, просверленное бревно на ка» менном стержне; по известным приметам узнают плетни, на которые по ночам садятся верхом гномы и морские духи.

Склоны оврагов заросли папоротником, вьюнком, остролистом с багряными ягодами, розовым шиповником, шиповником белым, шотландской бузиной, бирючиной и растением с длинными гофрированными листьями, которые называются воротничками Генриха IV. Среди трав на приволье разрастается кипрей — излюбленная пища ослов, благозвучно и деликатно именуемая в ботанике «онагровым кипреем». Повсюду кустарник, грабовая поросль, «зеленокудрая дубрава», густая чаща, где щебечет целый мир пернатых, подстерегаемый миром пресмыкающихся; дрозды, коноплянки, малиновки, сойки, стремглав проносятся арденские иволги, кружат стаи скворцов; тут и зеленушка, и щегол, и пикардийская галка, и краснолапая ворона. Попадаются ужи.

Маленькие водопады, отведенные в желоба, через деревянные полусгнившие стенки которых пробиваются капли, приводят в движение мельницы, шумящие — меж деревьев. Кое-где во дворах ферм еще увидишь старинную давильню для приготовления сидра и выдолбленный каменный круг, в котором вертелось колесо, мявшее яблоки. Скотина пьет из корыт, похожих на саркофаги. Быть может, какой-нибудь кельтский король истлел в такой вот гранитной гробнице, а теперь из нее мирно тянет воду юноноокая корова. Поползни и трясогузки дружной ватагой грабят зерно, засыпанное курам.

Все побережье выцвело. Ветер треплет траву, опаленную солнцем. На некоторых церквах — ряса из плюща до самой колокольни. В иных местах на пустошах, заросших вереском, торчит скала, на ее макушке — лачуга. Пристаней нет, поэтому суда вытаскивают на сушу, огромные камни служат им подпорками. Паруса на горизонте кажутся не то изжелтакрасными, не то шафранно-розовыми, но не белыми. С подветренной стороны деревья в опушке из лишайников; даже камни, точно для самозащиты, закутались в плотный и густой мох. Шорохи, ветерок, шелест листьев, внезапный взлет морской птицы, несущей в клюве серебристую рыбешку, уйма пестрых бабочек, все новых с каждым временем года; полнозвучная разноголосица среди гулких скал. На воле по целине носятся невзнузданные кони. Они то катаются по траве, то скачут, то стоят как вкопанные, глядя на волны, беспрерывно набегающие из морских просторов, и гривы их полощутся по ветру. В мае вокруг ветхих сельских и рыбацких домиков целые заросли левкоев, а в июне стеною стоит цветущая сирень.

Разрушаются в дюнах батареи. Пушки молчат, и это на пользу крестьянам; на амбразурах сушатся рыболовные снасти, меж четырех стен развалившегося блокгауза пасется осел; коза, привязанная к Колышку, щиплет испанский газон и синий чертополох. Смеются полуголые дети. На тропинках нарисованы клетки — здесь дети играют в «котел».

Под вечер, когда заходящее солнце низко стелет свои багряные лучи, по дорогам в ложбинах не спеша возвращаются с пастбищ коровы. Они останавливаются под негодующий лай овчарок, покусывая ветки живой изгороди, зеленеющей по обе стороны дороги. Пустынные мысы западного побережья уходят волнистой грядой в море; кое-где на них покачиваются одинокие тамариндовые деревца. Меркнущее небо сквозит между каменными глыбами гигантских стен на вершинах холмов, и кажутся они зубцами черного кружева. Слушая шум ветра в этом безлюдье, начинаешь ощущать, как беспредельна даль.

VIII. Порт Сен-Пьер

Порт Сен-Пьер, главный город Гернсея, был прежде застроен деревянными домами с резьбой, вывезенными из Сен-Мало. На Большой улице и доныне цел красивый каменный дом XVI века.

Порт Сен-Пьер — вольная гавань. Город спускается ярусами по долинам и холмам, — они теснятся в художественном беспорядке вокруг Старой гавани, и словно зажаты в кулаке великана. Овраги превращены в улицы; лестницы сокращают путь. По крутым этим улицам галопом сбегают и взбираются сильные англо-нормандские лошади, запряженные в экипажи.

На площади, под открытым небом, прямо на мостовой сидят торговки, поливаемые зимним ливнем, а в нескольких шагах высится бронзовая статуя какого-то принца. На Джерсее за год выпадает двенадцать дюймов осадков, а на Гернсее — десять. Рыботорговцы в большем почете, чем огородники: в рыбных рядах обширного крытого рынка — мраморные столы, на них во всем своем великолепии красуется гернсейский улов, а он иной раз достоин удивления.

Общественной библиотеки нет и в помине. Есть техническое и литературное общество. Есть колеж. Церкви на каждом шагу. Как только церковь построена, она предлагается на утверждение «господам членам совета». По улицам нередко проезжают телеги, груженные стрельчатыми оконными рамами, — дар такой-то церкви от такого-то плотника.

Есть суд. Судьи в лиловых мантиях громогласно выносят приговоры. В прошлом веке мясникам не дозволялось продавать ни фунта говядины или баранины, пока судейские не брали свою долю.

Бесчисленные сектантские молельни соперничают с официальной церковью. Зайдите в такую молельню, и вы услышите, как крестьянин поясняет собравшимся, что такое несторйанство13, то есть рассказывает о неуловимом различии между матерью Христовой. и божьей матерью, или же поучает, что бог-отец всемогущ, а сын его — лишь подобие всемогущества; все это очень напоминает абелярову ересь.14 Здесь полно католиков-ирландцев, весьма нетерпимых, поэтому на теологических дискуссиях знаками препинания подчас служат увесистые удары истинно христианского кулака.

Воскресное безделье — закон. По воскресеньям разрешается все, кроме стакана пива. Если бы в «святой день субботний» вас одолела жажда, вы просто привели бы к негодование почтеннейшего Амоса Шика с Гай-стрит — обладателя патента на торговлю элем и сидром. Закон воскресенья: пой, но не пей.

Лишь в молитве произносится «господи». Вообще же говорится «милостивец». God15 заменяется словом good16. Молоденькая француженка, учительница пансиона, воскликнула, поднимая упавшие ножницы: «Ах, господи!» — и ее выгнали за то, что она «всуе упомянула имя божье». Здесь еще веет духом Библии, а не Евангелия.

Есть в городе и театр. На захолустной улице видишь калитку, через нее входишь в какую-то прихожую — таков подъезд. По архитектуре театр смахивает на сарай. Сатана здесь не в почете, и живется ему неважно. Напротив театра — еще одна резиденция для той же персоны: тюрьма.

На северном холме в Касл Карей (ошибка: надо было бы говорить Карей Касл) собрана ценнейшая коллекция картин, и все больше кисти испанских мастеров. Если бы она принадлежала обществу, там был бы настоящий музей. В некоторых аристократических домах сохранились любопытнейшие образчики узорных голландских изразцов, украшавших камин в домике царя Петра в Саардаме, и редкостная фаянсовая облицовка стен, что по-португальски зовется azulejos; эти изысканные фаянсовые изделия — произведения старинного искусства, ныне восстановленного и усовершенствованного благодаря людям, подобным доктору Лассалю, фабрикам вроде фабрики Премьер и живописцам по керамике — мастерам Дейку и Деверсу.

Шоссе д’Антен17 Джерсея именуется Краснобульонской улицей. Сен-Жерменское предместье18 Гернсея называется РОЭ.

Здесь много красивых прямых улиц, повсюду сады, дома утопают в зелени. В порту Сен-Пьер столько же деревьев, сколько крыш; гнезд больше, чем домов, и больше птичьего гомона, чем уличного, шума. Предместье РОЭ внушительно, как аристократические кварталы Лондона, все в нем — белизна и опрятность.

Пересеките овраг, перейдите Миль-стрит, сверните, в проход, зияющий, будто расщелина, меж двумя высокими домами, поднимитесь по узкой и длинной извилистой лестнице с шаткими ступенями — и вот вы в настоящем бедуинском селении; ветхие домишки, немощеные улички в рытвинах, обгорелые чердаки, обвалившиеся стены, заброшенное жилье без окон и дверей, заросшее бурьяном, балки, загородившие улицу, развалины, вставшие на пути; то тут, то там жилая лачуга, голые дети, бледные женщины; можно подумать, что вы попали в Заачу.19

В порту Сен-Пьер часовщик зовется часовником, оценщик на торгах зовется аукционером, маляр — живописцем, штукатур — замазчиком, мозольный оператор — мозолыциком, повар — кухарем, в дверь не стучатся, а «ударяют». Некая г-жа Пескот именует себя «агентка-таможенщйца и корабельная поставщица». Брадобрей сообщил в своей цирюльне о смерти Веллингтона20 в таких словах: «Начальник солдатни преставился».

Женщины — ходят из дома в дом, перепродавав всякую мелочь, купленную в-лавках и на рынках; заниматься этим ремеслом называется по-здешнему «коробейничать». Коробейницы очень бедны и с превеликим трудом выручают несколько дублей в день. Вот как говорила одна из них: «Ну и повезло мне: за неделю целых семь су отложила на черный день». Мой приятель как-то подарил такой коробейнице пять франков; она сказала: «Благодарю вас, сударь, теперь-то я закуплю товар оптом».

В мае месяце в порту появляются яхты; рейд кишит увеселительными судами; почти все они оснащены, как шхуны, а на некоторых паровые машины. Иной владелец тратит на яхту сто тысяч франков в месяц.

Крикет процветает, а бокс сходит на нет. Широко распространены общества трезвости, что, надо заметить, весьма полезно. Они устраивают процессии и несут свои хоругви с чисто масонской торжественностью, это приводит в умиление даже кабатчиков. Сами трактирщицы, прислуживая пьяницам, говорят: «Опрокиньте стаканчик, и довольно. Нечего дуть бутылками».

Островитяне красивы, здоровы и добродушны. Городская тюрьма нередко пустует. На Рождество тюремщик, если есть арестанты, устраивает для них праздник, по-семейному.

Местные архитектурные вкусы незыблемы; порт Сен-Пьер верен королеве, Библии и опускным окнам; летом мужчины купаются голыми, купаться в белье неприлично, оно подчеркивает наготу.

Здешние мамаши — мастерицы наряжать детей: нет ничего милее этих изящных детских костюмчиков! По улицам дети ходят одни — трогательная и отрадная доверчивость. Ребятишки постарше ведут за руку малышей.

Гернсей подражает парижским модам. Правда, не во всем.

Иногда родство с Англией сказывается в любви к пунцовому и ярко-синему цветам. И все же мы подслушали, как одна местная портниха, противница алого и кубового цвета, наставляя гернсейскую модницу, сделала претонкое замечание: «Вот цвет анютиных глазок я нахожу вполне приличным и вполне дамским цветом».

Гернсейские корабельных дел мастера славятся; верфи забиты парусниками, стоящими на ремонте. Суда вытаскивают на сушу под звуки флейты. «От флейтиста проку больше, чем от иного работника», — говорят мастера плотничьего дела.

В порту Сен-Пьер, как в Дьеппе, есть свой Полле21 и, как в Лондоне, — свой Стренд22. Человек светский не выйдет на улицу с папкой или бумагами под мышкой, зато в субботу самолично отправляется с корзинкой на рынок. В честь некой коронованной особы, посетившей порт Сен-Пьер проездом, была воздвигнута башня. Людей хоронят в черте города. По обеим сторонам Школьной улицы тянутся два кладбища. Могильный памятник, поставленный в феврале 1610 года, стал частью ограды.

Иврез, сквер с изумрудным газоном и купами деревьев, не уступит живописнейшим уголкам Елисейских полей в Париже, но тут в придачу море. На красиво убранных витринах магазина «Аркады» читаешь широковещательную рекламу: «Здесь продаются духи, одобренные 6-м артиллерийским полком».

По городу во всех направлениях снуют тележки, нагруженные бочками с пивом или мешками с каменным углем. То и дело наталкиваешься на такие объявления: «Здесь по-прежнему отпускается во временное пользование племенной бык»; «Здесь по самой высокой цене покупаются лоскутья, свинец, стекло, кости»; «Здесь продается молодой круглый отборный картофель»; «Продаются подпорки для гороха, несколько тонн овсяной соломы для сечки, полный комплект аглицких дверных приборов для гостиной, а также откормленный боров.

Обращаться: ферма «Моя услада. Сен-Жак»; «Продается хорошая свежая мякина, желтая морковь сотнями и исправная французская клистирная трубка. Обращаться на мельницу, что у лестницы Сент-Андре»; «Здесь воспрещается потрошить рыбу и сваливать отбросы»; «Продается дойная ослица» и т. д. и т. д.

IX. Джерсей, Ориньи, Серк

Острова Ламанша — это частицы Франции, упавшие в море и подобранные Англией. Вот почему трудно определить национальность островитян. Джерсейцы и гернсейцы сделались англичанами, конечно, не без своего ведома, но они, сами того не ведая, — французы. Впрочем, если б они и знали об этом, то пожелали бы забыть, что отчасти и доказывает тот французский язык, на котором они говорят.

Архипелаг состоит из четырех островов: двух больших — Джерсея и Гернсея, и двух малых — Ориньи и Серка, не считая Ортаха, Каскэ, Эрма, Жет-У и других мелких островов.

Население этой древней Галлии охотно наделяет названия островов и рифов звуком у. Близ Ориньи — Бюр-У, близ Серка — Брек-У, близ Гернсея — Ли-У и Жет-У, близ Джерсея — Экре-У, близ Гранвилля — Пир-У. Есть также мыс Уг, залив Уг, Яблоновый Уг и Умэ. Есть остров Шузей, подводный камень Шуас и т. д. Нои, этот достопримечательный корень древнего языка, встречается повсюду: houe — волна, huee — гиканье, hure — кабанья голова, hoiirque — голландское парусное судно, houre — старинное название эшафота, houx — терновник, houperon — акула, hurlentent — рычание, hulotte, chouette — сова, сыч (отсюда слово chouan — шуан) и т. д.; он звучит в двух словах, выражающих бесконечность — undo, и unde23. Он чувствуется в двух словах, выражающих сомнение, — ои и ой.24

Серк равен половине Ориньи, Ориньи — четверти Гернсея, Гернеей — двум третям Джерсея. А сам остров Джерсей по величине — Лондон. На Францию пошло бы две тысячи семьсот Джерсеев. Весьма сведущий агроном-практик Шарасен подсчитал, что если бы пашни во Франции так же хорошо обрабатывались, как на Джерсее, то они прокормили бы двести семьдесят миллионов человек, всю Европу. Серк, самый маленький жз четырех островов, всех красивей; Джерсей всех больше и всех привлекательней, а суровый и живописный Гернсей сходен и с тем и с другим. На Серке есть серебряный рудник, но он не разрабатывается, ибо добыча незначительна.

На Джерсее пятьдесят тысяч жителей; на Гернсее тридцать тысяч; на Ориньи четыре тысячи пятьсот; на Серке шестьсот; на Ли-У один человек. С острова на остров, с Ориньи на Гернсей, а с Гернсея на Джерсей — шаг шагнуть в семимильных сапогах. Пролив между Гернсеем и Эрмом называется «Малой улицей», а между Эрмом и Серком — «Большой улицей». Ближайший выступ французского материка — мыс Фламанвиль.

Из Шербурга до Гернсея доносятся пушечные залпы, а в Шербург с Гернсея раскаты грома.

Грозы в Ламаншском архипелаге, как мы говорили, ужасзы. Архипелаги — царство ветров. Каждый пролив меж островами становится поддувальным мехом. Это закон, полезный для тех, кто на суше, и вредный для тех, кто в море. Ветер уносит миазмы и приносит кораблекрушения. Закон этот действует на нормандских островах, как и на других архипелагах.

Холера едва коснулась Гернсея и Джерсея. Зато в средние века на Гернсее свирепствовала такая лютая чума, что бальи сжег все архивы, дабы пресечь заразу.

Во Франции эти острова зачастую называют «английскими островами», а в Англии — «нормандскими островами». Ламаншские острова чеканят свою монету, но только медную.

Еще сохранилась римская дорога, которая вела из Кутанса на Джерсей.

В 709 году, как мы уже говорили, океан оторвал Джерсей от Франции. Волны поглотили двенадцать приходов. Дворянские семьи, живущие ныне в Нормандии, все еще сеньоры этих приходов, но собственность, на которую они имеют «священное право», канула в воду; со священными правами это частенько случается.

X. История. Предания. Религия

Все шесть исконных гернсейских приходов принадлежали одному сеньору — виконту Котантенскому Неелю, сраженному в битве при Дюнах в 1047 году. Тогда, по словам Дюмарсе, на островах Ламанша был вулкан. Дата появления двенадцати приходов на Джерсее запечатлена в Черной книге кутанского кафедрального собора. Сеньор Брикбека носил титул гернсейского барона. Ориньи был ленным владением Генриха Мастера.

Джерсей был дважды под игом разбойников — Цезаря и Роллона.25

Возглас «аро» — призыв к герцогу (Ах, Роллон!), если только слово это не происходит от саксонского haran — «кричать». Возглас «аро» повторяют трижды, коленопреклоненно, на проезжей дороге, и все, кто его слышит, бросают работу до той поры, пока справедливость не будет восстановлена.

До Роллона, герцога нормандцев, владычествовал на архипелаге Саломон, король бретонцев. Поэтому на Джерсее многое от Нормандии, а на Гернсее — от Еретани. — Природа там отражает историю: на Джерсее больше лугов, на Гернсее больше скал; Джерсей зеленее, Гернсей суровее.

Дворянство обороняло архипелаг. На Ориньи от владений графа Эссекского остались развалины, Эссекский замок. На Джерсее сохранился замок Монторгейль, а на Гернсее — замок Корнэ. Замок Корнэ был построен на скале Хольм, то есть Шлем. Та же метафоричность в названии островов Каскэ — Каски. Корнэ был осажден пикардийским пиратом Эсташем, а Монторгейль — Дюгескленом26. Крепости, подобно женщинам любят похвалиться тем, кто домогался победы над ними, если он — знаменитость.

Некий папа в XV веке объявил Джерсей и Гернсей нейтральными. Но он имел в виду цойну, — а не раскол. Кальвинизм27, который проповедовал на Джерсее Пьер Морис, а на Гернсее Никола Бодуэн, проник на Нормандский архипелаг в 1563 году. Он там процветал, как и ученье Лютера28, но ныне и то и другое притесняется методическим учением, а это нарост на протестантстве, которому принадлежит будущее Англии.

Подробность, достойная внимания: церквей на архипелаге тьма, храмы на каждом шагу. Перед этим бледнеет даже набожность католиков; в каком-нибудь уголке джерсейской или гернсейской земли насчитаешь часовен больше, чем в любом, равном по величине, уголке земли испанской или итальянской.

Часовни мелодистов, методистов-догматиков, методистов объединенных, методистов независимых, баптистов, пресвитерианцев, мелленаров, квакеров, библейских христиан, плимутских братьев, свободно верующих и т. д., не считая англиканской епископальной церкви и римско-католической. На Джерсее есть даже мормонская часовня29. Библии ортодоксальные узнаются по тому, что Сатана там пишется с маленькой буквы. И поделом ему.

Кстати о Сатане; здесь ненавистен Вольтер. Имя Вольтера стало, видимо, одним из обозначений Сатаны. Стоит завести речь о Вольтере, и все раздоры прекращаются, мормон приходит к согласию с англиканином, все секты дышат общей ненавистью; гнев порождает единомыслие. Анафема Вольтеру — точка пересечения всех разновидностей протестантства. Примечательно, что католики ругают Вольтера, а протестанты его клянут. Женева перещеголяла Рим. И у проклятий есть своя восходящая гамма. Ни Калас30, ни Сирвен, ни красноречивые страницы, написанные Вольтером против драгонад, роли не играют. Вольтегр отрицал догматы, вот в чем суть. Он взял под защиту протестантов, но оскорбил протестантство. Ортодоксальные протестанты платят ему неблагодарностью. Однажды в Сент-Элье кто-то задумал выступить публично с призывом к сбору пожертвований и был предупрежден, что сбор сорвется, если будет упомянуто имя Вольтера. Пока не умолкнет голос прошлого, Вольтера будут отвергать. Чего только о нем не говорят! Ему отказывают в гениальности, в таланте, в уме.

На старости лет его оскорбляли, над ним надругались после смерти. Ему суждено вечно возбуждать споры. В этом слава его. Да и можно ли говорить о Вольтере хладнокровно и беспристрастно? Когда человек выше своих современников, когда он — воплощение прогресса, ему приходится иметь дело не с критикой, а с ненавистью.

XI. Разбойники и святые былых времен

Цпкладские острова образуют круг; острова Ламаншского архипелага — треугольник. Когда смотришь на карту нормандских островов, — а карта изображает то, что человек видит с высоты птичьего полета, — на ней выступает треугольный отрезок морской поверхности; вершины его: остров Ориньи, отмечающий северный угол треугольника, Гернсей — западный его угол и Джерсей — южный. Вокруг каждого из трех островов-патриархов целый выводок островков. Близ Ориньи — Бюру, Ортах и Каскэ; близ Гернсея — Эрм, Жет-У и Ли-У; Джерсей развернулся в сторону Франции дугой Сент-Обенской бухты, и к ней, будто два роя пчел к улью, в синеве вод, сливающейся с лазурью небес, устремляются две разбросанные, но четкие группы островков — Греле и Менкье. В центре архипелага словно перемычка между Гернсеем и Джерсеем лежит островок Серк, а рядом с ним — Бек-У и Козий остров. Сравнение Цикл адских островов с нормандскими, несомненно, поразило бы последователей мистико-мифологического учения времен Реставрации, которые, следуя за Экштейном, стали приверженцами де Местра31; они усмотрели бы тут символический смысл: округлый эллинский архипелаг, ore rotunda Ламаншский архипелаг — заостренный, причудливый, коварный, резко очерченный; там — все умиротворяет, здесь — все настораживает; недаром там Греция, а здесь Нормандия.

Некогда, в доисторические времена, ламаншские острова были островами-хищниками. Первые островитяне, вероятно, принадлежали к первобытным людям с недоразвитой нижней челюстью, останки которых находят близ Мулен-Гиньон. Полгода они питались рыбой и ракушками, полгода дарами моря.

Они грабили родные берега, и это было источником их существования. Они признавали лишь два времени года: «время рыбной ловли» и «время кораблекрушений»; так, гренландцы называют лето «охотой на оленя», а зиму — «охотой на тюленя». Все эти острова, позднее ставшие нормандскими, были покрыты зарослями репейника, колючего кустарника, норами зверей и логовищами пиратов. «Крысиное и разбойничье царство» — по яркому определению одного древнего летописцаостровитянина. Настала пора римского владычества, но римляне немного сделали для внедрения честности: распиная на кресте пиратов, они все же отмечали «Фуриналии» — праздник воров. Праздник этот до сих пор справляется у нас в некоторых деревнях 25 июля, а в городах — круглый год.

Джерсей, Серк и Гернсей назывались некогда Анж, Сарж и Бисарж. Ориньи именовался — Реданэ, а быть может и Танэ. Легенда гласит, что на Крысином острове, insula rattorum от скрещения кроликов-самцов и крыс-самок появилась на свет морская свинка, Turkey cony32. Если верить Фюретьеру33, аббату из Шаливуа, упрекавшему Лафонтена в том, что тот не отличает бревна от срубленного дерева, Франция долго не замечала Ориньи у своего побережья. Правда, Ориньи занимает в истории Нормандии весьма скромное место. Рабле, однако, знал Нормандский архипелаг, ибо он упоминает Эрм и Серк, который именует островом Сер. Он пигает: «Заверяю вас что земли здешние подобны островам Сер и Эрм, меж Бретанью и Англией, что лицезрел я некогда…» (издание 1558 гола Лион, стр. 423).

Острова Каскэ — роковое место кораблекрушений. Лет двести тому назад англичане вылавливали там пушки со дна морского. Одна из них, покрытая устрицами и раковинами, хранится в Валоньском музее. Эрм — это eremos, пустынь!

Святой Тугдуаль, друг святого Сансона, проводил там дни своп в молитвах, как святой Маглуар на острове Серк. Легенда о подвижниках, живших на этих скалистых островах, создала ореол вокруг архипелага. Элье молился на Джерсее, а Маркуф среди утесов Кальвадоса. В те времена отшельник Эпархий, совершавший свой подвиг в ангулемских пещерах, стал уже святым Сибардом, а анахорет Кресцентий, живя в непроходимой чаще Тревских лесов, низверг храм Дианы, неотступно взирая на него целых пять лет. На Серке находилось убежище святого Маглуара, его jonad naomk, там-тo он и сочинил псалом на День всех святых, переделанный Сантейлем: Coleo quos eadem gloria consecrat34. Оттуда же он забрасывал саксов камнями, когда появление их разбойничьих кораблей дважды помешало его молитвенному экстазу. Вносил тревогу в жизнь архипелага в ту пору и кацик кельтской колонии, амваридур.

Иногда Маглуар пускался вплавь на Гернсей потолковать с гернсойским мактиерном Ниву, который слыл пророком.

Однажды Маглуар, свершив чудо, дал обет не есть рыбы.

Кроме того, дабы не поощрять дурные нравы даже среди собак и не наводить монахов на греховные помыслы, он изгнал с острова Серк всех сук; закон этот в силе и ныне. Вообще святой Маглуар оказал архипелагу множество услуг. Он отправился на Джерсей образумить местных жителей, у которых велся пагубный обычай рядиться на святках в шкуры разных животных в честь Митры35. Святой Маглуар искоренил эти нечестивые забавы. Его обтанки были похищены монахами монастыря Лебн-де-Динан в годы правления Номиноэ, вассала Карла Лысого36. Все эти факты документально подтверждены болландистами37 в Житии св. Маркульфа и в истории церкви аббата Тригана. У Виктриса Руанского, друга Мартина Турского, был свой грот на Серке; этому острову в XI веке принадлежало Монтебургское аббатство. В наши дни Серк — феод, ставший недвижимой собственностью сорока бывших арендаторов.

XII. Местные особенности

На каждом острове своя монета, свое наречие, свои правители и свои предубеждения. Джерсейцы боятся французаземлевладельца; а вдруг ему вздумается купить весь остров!

На Джерсее иностранцам воспрещается покупать землю, а на Гернсее разрешается. Зато на острове Джерсей не так строго соблюдают религиозные обряды, как на Гернсее, и по воскресеньям джерсейцам живется гораздо привольнее, чем гернсейцам. В порту Сен-Пьер Библии придерживаются строже, чем в Сент-Элье. Покупка земельных угодий на Гернсее — предприятие сложное и даже связана с некоторым риском, особенно для несведущего иностранца: покупатель в течение двадцати лет отвечает приобретенным имуществом за то деловое и финансовое положение продавца, каким оно было в день подписания купчей.

Еще большую неразбериху порождает разница в денежной системе и системе мер и весов. Шиллинг — старинный французский аскален или шелен — стоит двадцать пять су в Англии, двадцать шесть су на Джерсее и двадцать четыре су на Гернсее. «-Палата мер и весов королевы»38 тоже с капризами: гернсейскии фунт отличается от фунта джерсейского, а джерсейский — от английского. На Гернсее поля измеряются квадратными рутами, а руты першами. На Джерсее меры другие.

На Гернсее в ходу только французские деньги, а названия им дают английские. Франк именуется «десятипенсовиком». Несоответствие во всем доходит до того, что на архипелаге женщин больше, чем мужчин: на пять мужчин — шесть женщин.

У Гернсея много наименований, и некоторые из них археологической давности; для ученых он — «Гранозия», дляверноподданных — «Малая Англия». И правда, его очертания напоминают Англию; Серк может сойти за Ирландию, но только Ирландию с восточной стороны. В гернсейских водах насчитывается до двухсот видов скорлупчатых и до сорока видов губок. Некогда римляне посвятили Гернсей Сатурну39, а кельты — божеству Гвину40; от этой перемены остров, ничего не выиграл, ибо Гвин, как и Сатурн, — пожиратель детей. На острове действует старинный французский судебник от 1331 года, который называется Судная грамота; Джерсей, в свою очередь, обладает тремя-четырьмя скрижалями нормандского законодательства, судом по делам наследства, ведающим недвижимым имуществом, уголовным судом под названием «Катель», судом долговым — он же является торговым трибуналом, и «субботним судом» — судом исправительной полиции.

Гернсей вывозит уксус, скот и фрукты, но особенно оживленно он распродает себя: основная статья его дохода — гипс и гранит. На Гернсее триста пять нежилых домов. Почему? Ответ, хотя бы о некоторых, найдется в одной из глав этой-книги.

Русские, побывавшие на Джерсее41 в начале нашего века, оста-, вили по себе добрую память: джерсейский конь — помесь нормандской и донской лошади — превосходный быстроногий скакун, выносливый и в упряжи. Он мог бы нести Танкреда и мчать Мазепу.42

В XVII веке разыгралась гражданская война между Гернсеем и замком Корнэ, ибо замок Корнэ держал сторону Стюартов, а Гернсей — Кромвеля43. Представьте себе, что остров Сен-Луи в Париже вдруг объявил бы войну Ормской набережной! На Джерсее существуют две партии: партия Розы и партия Лавра — виги и тори44 в уменьшенном виде. Социальные перегородки, обособленность, иерархия, касты — по вкусу островитянам архипелага, метко названного Неведомой Нормандией. Гернсейцы, в частности, такие поклонники островов, что понаделали островков и среди населения; на вершине этого маленького социального строя — шестьдесят семейств, sixty, эти «шестьдесят» живут особняком; пониже — сорок семейств, forty, составляют другую группу, столь же отгородившуюся от всех и вся; вокруг — народ. Власть же, одновременноместная и английская, представлена в десяти приходах десятью приходскими священниками, двадцатью коннетаблями, ста шестьюдесятью старшинами, королевским судом с прокурором и контрольной палатой, парламентом, именуемым «штатами», двенадцатью судьями, которые именуются «судейками», бальи, называемым «бальифом», — balnivus et comnator, говоря языком старинных хартий. Законом служит обычное нормандское право. Прокурор назначается королевским повелением, бальи — грамотой; существенное различие с точки зрения англичан. Кроме бальи, который вершит дела мирские, есть декан, который разрешает дела духовные, и губернатор, который управляет делами военного ведомства. Подробности о других должностных лицах указаны в «Списке высших чинов на острове».

XIII. Труды цивилизации на архипелаге

Джерсей — седьмой по значению английский порт.

В 1845 году на Ламаншском архипелаге насчитывалось четыреста сорок кораблей вместимостью в сорок две тысячи тонн; ежегодно тысяча двести шестьдесят пять судов различных стран, и в их числе сто сорок два парохода ввозили шестьдесят тысяч тонн и вывозили пятьдесят четыре тысячи тонн. За последующие двадцать лет цифры эти более чем утроились.

Бумажные деньги имеют широкое хождение на островах, что приносит изрядную пользу. На Джерсее кто хочет, тот и выпускает банковые билеты, и если билеты без задержки оплачиваются наличными деньгами, то открывается новый банк. Банковский билет архипелага неизменно оценивается в фунт стерлингов. В тот день, когда англо-нормандцы уразумеют выгодность процентного банкового билета, он, без сомнения, войдет в их обиход, и любопытно будет наблюдать, как на нормандских островах претворится в жизнь то, что в Европе — утопия. В этом уголке земли произойдет тогда финансовый переворот в миниатюре.

Живой, здравый ум, смекалка, расторопность — характерные черты джерсейцев, которые при желании стали бы отменными французами. Сообразительности и здравомыслия у гернсейцев не меньше, но они тяжелее на подъем.

Это жизнеспособный и мужественный народ, просвещенный более, чем принято думать; немало в нем открываешь своеобразного. В здешних краях выходит несколько газет на английском и французском языках: шесть на Джерсее, четыре на Гернсее, — превосходные газеты большого формата. К этому властно, неудержимо влечет англичанина сама его природа.

Представьте себе необитаемый остров. Робинзон, попав туда, на следующий же день становится издателем газеты, а Пятница — ее подписчиком.

Наконец — объявления. Объявлений бездна, их расклеивают в неограниченном количестве. Прямо под открытым небом афиши всех цветов и размеров, прописные буквы, виньетки, надписи и рисунки. На стенах гернсейских домов изображается шестифутовый верзила с колоколом в руке: он бьет в набат, привлекая внимание публики к объявлению. Сейчас на Гернсее реклам больше, чем во всей Франции.

Печатное слово — источник жизни, жизни умственной, что и приводит к неожиданным последствиям: чтение уравнивает людей и придает достоинство их манере держаться. Иной раз по дороге в Сент-Элье или в порт Сен-Пьер заговоришь со спутником; он одет опрятно, на нем наглухо застегнутый сюртук, белоснежный воротничок; он заводит беседу о Джоне Брауне45, осведомляется о Гарибальди. Кто же он? Священник?

Отнюдь нет, погонщик волов. Некий современный писатель приезжает на Джерсей, заходит в бакалейную лавку46 и там в хорошо обставленной гостиной, примыкающей к магазину, видит собрание своих сочинений в переплете за стеклами большого и поместительного книжного шкафа, увенчанного бюстом Гомера.

XIV. Другие особенности

Острова Ламанша живут по-братски, однако любят и подтрунить друг над другом. Остров Ориньи в подчинении у Гернсея; порой это его сердит: ему хотелось бы переманить бальи и сделать Гернсей своим подначальным. Гернсей же, ничуть не гневаясь, дает отпор насмешливой песенкой:

Прячься, Пьер, прячься, Жан.

Гернсей даст взбучку вам.

Островитяне — дети моря, их шутки порой солоны, но не оскорбительны; тот, кто приписывает им грубость, не знает их. Сомневаемся, что между Гернсеем и Джерсеем происходил следующий пресловутый диалог: «Ты просто осел». Реплика:

«А ты жаба». Нормандский архипелаг не способен на такие любезности. Мы не допускаем, чтобы Вадий и Триссотен47 могли воплотиться в океанские острова.

Впрочем, и Ориньи имеет относительное значение. Для островов Каскэ Ориньи — это Лондон. Дочка сторожа с Угерского маяка, уроженка островов Каскэ, попала на Ориньи, когда ей исполнилось двадцать лет. Ее ошеломила городская сутолока, и она стала проситься домой, в скалы. Ей еще не приводилось видеть быков. А заметив лошадь, она воскликнула: «Ну и здоровенная собака!»

На нормандских островах люди смолоду старики — не на самом деле, а по традиции. Вот разговор двух встречных:

«А ведь умер тот старичок, который каждый день здесь проходил». — «Сколько же ему было лет?» — «Да верных тридцать шесть».

Женщины островной Нормандии, в упрек или в похвалу им будь это сказано, не из покладистых. Двум служанкам в доме трудно ужиться. Они ни за что не уступят друг другу.

Поэтому в хозяйстве неполадки, неурядица, все идет вкривь и вкось. Служанки не позаботятся о хозяине, хотя неприязни к нему не питают. Хозяин выпутывается сам, как умеет.

В 1852 году, после государственного переворота, некая французская семья, поселившаяся на Джерсее,48 взяла в услужение кухарку родом из Сен-Брелада и горничную родом из Булей Бэя. Как-то декабрьским утром хозяин дома проснулся на рассвете и обнаружил, что дверь, выходившая на проезжую дорогу, открыта настежь, а служанок и след простыл. Женщины не поладили, перессорились, собрали ночью пожитки и, по-видимому, не без основания считая, что их труды оплачены, разошлись в разные стороны, бросив спящих хозяев и открытый дом. Одна сказала другой: «Не могу жить с пьянчужкой», — на что другая ответила: «Не могу жить с воровкой».

«Гляди в оба на десять» — вот старинная местная поговорка. Что она означает? А то, что если вы нанимаете батрака или служанку, то не спускайте глаз с их десяти пальцев. Это совет скряги-хозяина, продиктованный исконным недоверием к исконной лени. Дидро рассказывает, — что как-то — он жил тогда в Голландии — к нему явились вставлять стекло пять мастеровых: один тащил новое стекло, другой замазку, третий ведро с водой, четвертый лопаточку, пятый тряпку. Потрудившись впятером два дня, они вставили стекло.

Такая нерадивость, надо заметить, — наследие средневековья, она порождена крепостной неволей и подобна вялости креолов, порожденной рабством; этот порок, общий для всех народов, в наше время под влиянием прогресса уже повсюду исчезает, а на ламаншских островах — быть может, скорее, чем где-либо. И трудолюбие, без которого немыслима безукоризненная честность, становится законом этих деятельных островных общин.

На архипелаге сохранились пережитки старины. Bот пример: «Протокол заседания ленного суда, имевшего место в Сент-Уэнском приходе, в доме господина Мальзара, в понедельник 22 мая 1854 года, в полдень. Председательствовал сенешал, по правую руку коего сидел прево, по левую же — судебный пристав. На заседании присутствовал благородный кавалер, сеньор Морвиля и других владений, от коего находится в ленной зависимости часть прихода. Сенешал потребовал от прево присяги, сказав ему нижеследующее: «Клянитесь верой во всемогущего бога неукоснительно и честно выполнять возложенные на вас обязанности прево ленного суда в Морвильском владении и блюсти права сеньора». И означенный прево, возведя руку и отвесив поклон сеньору Морвиля, изрек: «Клянемся в том».

Говорят на Нормандском архипелаге своеобразно. Слово «приход» произносится «нреход». Говорят: «Болесть в ногу вступила». Спросишь: «Как живете?» — ответят: «скриплю»; «ни шатко ни валко»; «как сыр в масле», а не: «плохо так себе, хорошо»; «кручиниться» — вместо грустить; «разить» — дурно пахнуть; «нахозяйничать» — принести ущерб; «убираться» — прибрать в комнатах, мыть посуду. Лохань, частенько полная помоев, — «ваза». Про пьяного говорят, что он «в хмельниках». Промокнуть — «отсыреть». Впасть в хандру — «заблажить». Девушка — «проказница». Передник — «занавеска», скатерть — «столешник», платье — «одежина», карман — «мешочек», сундук — «укладка», кочан капусты — «головка», шкаф — «платяник», гроб — «смертный ларь», подарки — «гостинцы», шоссе — «укат», маска — «личина», пилюли — «катышки».

Вместо скоро говорят — «погодя». Если рынок небогат, подвозу мало, говорят:.»рыба и овощи в редкости». Судиться, строить, путешествовать, жить широко, принимать гостей, давать балы — «деньги переводить» (в Бельгии и французской Голландии — «расточать»). «Знатный» — одно из самых распространенных слов местного диалекта. Все, что удается, — идет «знатно». Кухарка приносит с рынка «знатную тушку баранины». Откормленная утка — «знатная уточка», жирный гусь — «знатный гусак». В общепринятом судейском лексиконе тоже свой привкус. Судебное дело, прошенье, законопроект «солят» в канцелярии. Отец, выдавая дочь замуж, не обязан больше заботиться о ней, «раз она под прикрытием мужа».

По нормандским обычаям, беременная, но незамужняя женщина всенародно оглашает имя отца своего ребенка. Случается, что она хитрит и выбирает отца повыгодней. Обычай этот имеет свои неприятные стороны.

Старожилы архипелага, пожалуй, и неповинны в том французском языке, на котором они разговаривают.

Мы уже упоминали, что лет пятнадцать тому назад на Джерсее поселилось много французов (между прочим, здесь никто не мог понять, отчего они покинули родину; некоторые звали их «взбунтовавшимися господами»). Одного из эмигрантов посетил старик — учитель французского языка, эльзасец, давно проживавший, как он сообщил, в здешних краях. Он пришел с женой. Учитель не очень одобрительно отзывался о нормандско-французском говоре, то есть о ламаншском наречии. Вошел он с такими словами:

— Весьма трудно научать их французский. Тут свой местный наречение.

— г Как так наречение?

— Ну да, местный наречение.

— А! Наречие?

— Ну да, наречение.

Учитель продолжал жаловаться на «местный наречение».

Жена сделала ему какое-то замечание. Он обернулся и сказал ей:

— Не устраивайте брачный сцена.

XV. Старина и обломки старины. Обычаи, законы и нравы

Надо сказать, что в наше время на каждом нормандском острове есть колеж и многочисленные школы, есть превосходные преподаватели — и французы, и гернсейцы, и джерсейцы.

Местное наречие, на которое нападал учитель-эльзасец, — настоящий язык, вполне заслуживающий вниманпя. Наречие это полноценно, очень богато, своеобразно и бросает не яркий, но верный свет на истоки французского языка. Есть здесь и свои ученые лингвисты, среди них Метивье — тот, что перевел на гернсейское наречие Библию, — такой же знаток кельтсконормандского языка, как аббат Элисагарей — испано-баскского.

На острове Гернсее сохранились часовенка VIII века с каменной крышей, а у кладбищенских ворот галльская статуя VI века. Нечто удивительное, единственное в своем роде. Есть и еще нечто единственное в своем роде — это потомок герцога Роллона, весьма достойный джентльмен и мирный обыватель архипелага. Он снисходит до того, что называет королеву Викторию кузиной.

Происхождение его от Роллона, говорят, доказано, и тут нет ничего невероятного.

На островах дорожат родовыми гербами. Однажды мы слышали, как некая дама, г-жа М., осыпала упреками род г-жи Д.: «Они присвоили наши гербарии и украсили ими свои гробницы».

Крестьянин говорит «мои предки».

Цветок лилии — излюбленный цветок на островах. Англия, не брезгуя, подбирает то, что выходит из моды во Франции.

Лилии красуются почти во всех палисадниках.

Неравные браки — здесь тема щекотливая. Не знаю хорошо, где именно, кажется, на Ориньи, наследник древнего рода виноторговцев вступил в неравный брак с дочерью безродного шапочника; негодование было всеобщим, островок в один голос порицал недостойного сына, а некая весьма уважаемая дама воскликнула: «Ну не горькая ли это чаша для родителей?» Перед этим бледнеет трагическое негодование пфальцской принцессы, упрекавшей кузину, вступившую в брак с принцем Тенгри, за то, что она «опустилась до какого-то Монморанси».

Стоит вам хоть раз пройти под руку с женщиной, и весь Гернсей заговорит о том, что вы помолвлены. Новобрачная всю неделю после свадьбы выходит из дома только в церковь.

Недолгое заточение служит приправой к медовому месяцу.

Впрочем, некоторая стыдливость тут вполне уместна. Бракосочетание требует до того мало формальностей, что подчас о нем никто — и не знает. Казнь слышал на острове Джерсей такой разговор между престарелой мамашей и сорокалетней дочкой:

«Почему ты не выходишь за Стивенса?» — «Вам, значит, хочется, матушка, чтобы я второй раз за него вышла?» — «Как так?» — «Да мы уж месяца четыре как обвенчаны».

Гернсейский суд в октябре 1863 года приговорил некую девицу к полутора месяцам тюремного заключения «за непослушание отцу».

XVI. Продолжение перечня особенностей

На островах Ламанша пока еще красуются только две статуи: на Гернсее статуя «принца-супруга», а на Джерсее статуя «Золотого короля», — ей дали это название, но никому не ведомо, чью именно особу она увековечила. Она стоит на Главной площади в Сент-Элье. Хоть она и безымянная, а все же статуя, и это льстит самолюбию обывателя: вдруг она и на самом деле воздвигнута в честь какой-нибудь знаменитости!

Ничто столь медленно не выходит из недр земли, как статуя, а иной раз ничто столь быстро не вырастает. Если это не дуб, значит — гриб. Шекспир все еще пребывает в ожидании своей статуи в Англии, а Беккариа49 — в Италии, зато г-н Дюпен50, повидимому, скоро дождется своей статуи во Франции. Велико пристрастие к почестям, публично воздаваемым людям, прославившим отчизну: в Лондоне, например, волнение, восхищение, сожаление толпы, облеченной в траур, возрастали раз от разу на трех похоронах: Веллингтона, Пальмерстона51 и боксера Тома Сайерса.

На Джерсее есть «Холм висельников», чего нет на Гернсее. Лет шестьдесят тому назад на Джерсее был повешен человек, укравший из ящика стола двенадцать су; правда, в Англии тогда же повесили тринадцатилетнего мальчика, стащившего пирожок, а во Франции гильотинировали безвинного Лезюрка52. Вот она, смертная казнь, во всей своей красе!

Ныне Джерсей, более передовой, чем Лондон, не потерпит виселицы. Смертная казнь там негласно упразднена.

В тюрьмах учинен строжайший надзор за чтением. Узнику дозволено читать только Библию. В 1830 году французу по фамилии Беас, приговоренному к повешению, разрешили читать трагедии Вольтера. Теперь не потерпели бы такого безобразия. Предпоследний смертный приговор на Гернсее вынесен Беасу, Тапнеру — последний, и да будет он последним.

До 1825 года герпсейский бальи получал те же тридцать турских ливров ежегодно, что и во времена Эдуарда III53, то есть около пятидесяти франков. Теперь он получает триста фунтов стерлингов. На Джерсее королевский суд называется «толчеей». Женщина, участница процесса, называется «актрисой». На Гернсее в ходу наказание плетьми; на Джерсее осужденного запирают в железную клетку. Мощи святых высмеивают, зато обожествляют старые сапоги Карла II. Их благоговейно хранят в Сент-Уэнском замке. Десятинный сбор до сих пор в силе. Бродишь по городу и наталкиваешься на склады сборщиков десятины. Сбор окороками, кажется, упразднен, но сбор курами производится неукоснительно. Пишущий эти строки ежегодно жертвует английской королеве две курицы.54

Размер налога устанавливается несколько необычно: он взимается со всего капитала плательщиков — действительного и предполагаемого, — и помеха эта отпугивает от острова людей богатых. Так, г-н Ротшильд, живи он на Гернсее в хорошеньком коттедже, купленном тысяч за двадцать франков, платил бы ежегодно миллион пятьсот тысяч франков налога.

Нужно прибавить, что если бы он жил на острове всего лишь пять месяцев в году, то не платил бы ничего. Только шестой месяц угрожает карману.

Весне здесь нет конца. Бывает и зима, бывает, конечно, и лето, но все тут в меру; ни сенегальского зноя, ни сибирских морозов. Острова Ламанша заменяют Англии Иерские острова.55

Сюда посылают на поправку слабогрудых сынов Альбиона.

Наконец, гернсейские приходы, например, Сен-Мартенский, слывут «Малой Ниццей». Ни Тампэ, ни Жемнос, ни Валь Сюзон не превзойдут долину Во на Джерсее и долину Тальбо на Гернсее. Побываешь на южных склонах островов, и покажется, чтр нет на свете края зеленее, теплее и красочней, чем Нормандский архипелаг. Тут все словно создано для изысканного общества. На этих маленьких островках есть свой «большой свет». Звучит французская речь, как мы уже упоминали, но в салонах услышишь, например, такую фразу: «На их шляпке розан». А вообще болтовня эта — само очарование.

Джерсей в восторге от генерала Дона, а Гернсей в восторге от генерала Дойля. Оба были генералами на островах в начале века. На Джерсее есть Дон-стрит, на Герпсее — Дойль-род. Кроме того, гернсейцы соорудили в честь своего генерала огромный обелиск, который высится над морем и виден даже с островов Каскэ, а джерсейцы преподнесли своему любимцу кромлех. Этот кромлех стоял на холме близ Сент-Элье, там, где ныне находится форт Регент56. Генерал Дон соблаговолил принять подношение, приказал разобрать кромлех по камню, отправить на берег, погрузить на фрегат и вывезти. А ведь этот памятник был поистине чудом ламаншских островов — единственный на всем архипелаге круглый кромлех; он видывал киммерийцев57, сохранивших воспоминание о Тубал-Каине58, подобно эскимосам, хранящим воспоминания о Пробишере; видывал кельтов, объем мозга которых, сравнительно с объемом мозга современного человека, можно выразить соотношением тринадцати к восемнадцати; видывал он диковинные, деревянные башни, остовы которых попадаются при раскопках и заставляют нас колебаться между этимологией слова domjio, по дю Капжу, и domi-junctae59, по Барлейкуру; видывал кремневые палицы и топоры друидов; видывал гигантские изображения Тетатеса60, сплетенные из ивняка; он был древнее римской стены, он запечатлел четыре тысячи лет истории; ночью в лунном свете моряки издалека замечали этот огромный каменный венец на высоком скалистом берегу Джерсея. А ныне он грудой обломков валяется в глухом углу какого-нибудь Йоркшира.

XVII. Совместимость крайностей

На архипелаге еще в силе право первородства, в силе десятинный сбор, и деление на приходы, и права сеньоров, и сам сеньор — владыка лена и владыка замка;-в силе еще возглас «аро»: «после обычной молитвы, открывающей судебное заседание, в присутствии господ присяжных, состоялся разбор дела между дворянином Николаем и мелешским сеньором Годфреем по поводу возгласа «аро» (Джерсей, 1864 год), В силе турский ливр, и ввод во владение по праву наследования, и вывод из владения, и право отчуждения лена, и ленная зависимость, и право выкупа родового имения; жива сама старина. Друг друга величают: «государь мой». Есть бальи, есть сенешалы, сотники, двадцатники, старшины. В Сент-Совере сохранилась двадцатина, в Сент-Уэне — сбор с урожая фруктов. Ежегодно коннетабли объезжают приходы и намечают места для прокладки проселочных дорог. Во главе их виконт «с королевской першей в руке». До полудня по-прежнему отведен час для молитвы. Рождество, Пасха, Иванов и Михайлов дни — узаконенные сроки платежей. Недвижимое имущество не продают, а «вручают». Можно услышать такой диалог в зале судебного заседания: «Судья! Тот ли это день и час, здесь ли указанное место разбирательства дел, о коих сообщалось ленным и поместным судом?» — «Да». — «Аминь». — «Аминь». Законом предусматривается случай, «когда мужик вздумал бы отрицать, что данный ему надел входит в родовое владение сеньора». Существует «право сеньора на случайные доходы, найденные клады, на поборы с женпха и невесты и т. д.». Существует «право, по которому сеньор располагает чужим имуществом в качестве охранителя его, доколе не явится законный его владелец». Существуют вызов в суд для подтвердительного свидетельства, свидетельского показания и двойного свидетельского показания, тяжбы, ввод во владение леном, вольные поместья, королевское право на доходы с вакантных епископств.

Подлинное средневековье, скажете вы: нет, подлинная свобода. Приезжайте, живите, существуйте. Идите куда угодно, делайте что угодно и будьте кем угодно. Никто не вправе узнавать вашу фамилию. Вы верующий? Проповедуйте свою веру. Есть у вас знамя своих убеждений? Поднимите его. Где? Да среди улицы. Оно белое? Пусть так. Синее? Отлично. Красное? Хороший цвет. Вам угодно обличать власть имущих? Говорите с любой уличной тумбы. Хотите открыто объединиться в союз? Объединяйтесь. Сколько же человек?

Да сколько вам вздумается. Количество их ограничено? Никаких ограничений. Вам хочется собрать народ? Пожалуйста!

Где? На площади. А если я ополчусь против королевской власти? Нас это не касается. А если мне вздумается расклеивать объявления? Стены к вашим услугам. Думайте, говорите, пишите, печатайте, произносите речи — все это дело ваше.

Все слушать и все читать — значит все говорить и все писать. Следовательно, полная независимость слова в печати.

Если хотите, будьте издателем; если хотите, будьте проповедником; если можете, будьте первосвященником. Становитесь папой, это в вашей власти. Только придумайте вероисповедание. Откройте нового бога и будьте его пророком. Никто этому не удивится. Если встретится надобность, полисмены окажут вам содействие. Помех не существует. Свобода во всем — величественная картина! Люди обсуждают решение суда. Они отчитывают священника и судят судью. В газетах печатают:

«Вчера суд вынес несправедливый приговор». К возможной судебной ошибке, как это ни удивительно, снисхождений нет.

Тут все имеют право оспаривать и человеческие законы и небесные откровения. Трудно представить себе большую независимость личности. Каждый сам себе хозяин — не по закону, а согласно нравам и обычаям. И это право быть себе хозяином непоколебимо и настолько вошло в жизнь, что его, так сказать, уже и не замечают. Оно всем доступно; оно незаметно, неразличимо и необходимо, как воздух. В то же время все «лояльны». Обыватели здесь из тщеславия желают быть верноподданными. Вообще же царит и правит XIX век. Он врывается во все окна и двери уцелевшего средневековья. Старинное нормандское законодательство кое-где пронизали лучи свободы; все ветхое здание озарено светом. Не найти края, где так неустойчивы пережитки старины. От истории — старозаветность архипелага; просвещение и промышленность делают его современным. Здоровое дыхание народа избавляет его от косности. Однако это ничуть не мешает процветать какому-нибудь сеньору из Мелеша. Феодальный строй на бумаге, на деле — республика. Явление неповторимое.

Один-единственный изъян есть в этой свободе и о нем мы уже говорили. В Англии есть тиран. И этот английский тиран — тезка кредитора Дон-Жуана — Воскресенье61 Англичане — народ, создавший поговорку: Time is money62, тиран Воскресенье сокращает деловую неделю до шести дней то есть отнимает у англичан седьмую часть их капитала. И сопротивляться ему невозможно. Воскресенье царствует в силу обычаев и нравов, а эти деспоты сильнее всех законов. Наследный принц Воскресенья, короля Англии, — сплин. Право Воскресенья наводить скуку. Оно закрывает мастерские, лаборатории, библиотеки, музеи, театры, чуть ли не сады и леса Впрочем, повторяем: английское воскресенье не так гнетет Джер сей, как Гернсей. Если на Гернсее трактирщица-француженка нальет в воскресенье стакан пива прохожему, то получит две недели тюремного заключения. Когда политический изгнанник, чтобы прокормить жену и детей, сапожничает по воскресеньям, ему приходится затворять ставни; если услышат постукивание молотка — оштрафуют. Как-то в воскресенье художник, только что приехавший из Парижа, зарисовывал стоя у дороги, дерево; сотник, окликнув его, приказал немедленно прекратить «это безобразие» и лишь из милости не посадил в «каталажку». Саутгемптонский цирюльник побрил в воскресенье какого-то прохожего и заплатил казне три фунта стерлингов. Все это вполне понятно, ибо сам господь бог в этот день предается отдыху.

И, однако, счастлив народ, свободный шесть дней в неделю. Если воскресенье — синоним рабства, то мы знаем нации, у которых на неделе семь воскресений.

Рано или поздно, но и эти оковы спадут. Конечно, ортодоксальный дух живуч. Конечно, процесс, возбужденный, например, против епископа Коленсо63, — веское тому доказательство. Но подумайте, сколько прошла Англия по пути к свободе с тех времен, когда был предан суду Элиот, осмелившийся сказать, что на солнце существует жизнь.

Но и для предрассудков наступает осень, тогда они отмирают. Это час заката монархий. Час этот пробил.

Цивилизация Нормандского архипелага идет вперед, нее не остановить; цивилизация самобытная, что отнюдь не мешает людям проявлять радушие и терпимость. В XVII веке на пей отразилась английская революция, а в XIX — французская. Дважды она была глубоко потрясена веянием независимости.

Впрочем, все архипелаги — вольные края. В этом сказывается таинственное воздействие моря и ветра.

XVIII. Убежище

Укротили свой нрав некогда грозные острова Ламанша.

Рифы, опасные встарь, — ныне убежища. Край бедствий превратился в местю спасения. К этим берегам пристает тот, кто избежал опасности. Сюда стекаются потерпевшие крушение — кто в час бури, а кто в час государственного переворота. Людей этих, морехода и изгнанника, обдавали пеной волны разных морей, но они отогреваются рядом в лучах здешнего ласкового солнца. Молодой Шатобриан, бедный, одинокий, безвестный, лишенный отчизны64, как-то сидел на камне старинной гернсейской набережной. Пожилая женщина спросила его: «Не помочь ли вам, мой друг?» Какую отраду, какое неизъяснимое умиротворение испытывает француз-изгнанник, услышав на нормандских островах речь своих соплеменников!

В ней воплощена самобытность нашего народа, в ней слышится и говор наших провинций, и возгласы наших гаваней, и песенки наших улиц и полей. Reminiscitur Argos65. При Людовике XIV в древнюю нормандскую народность влилось, и не без пользы, немало настоящих французов, безукоризненно владевших родной речью; отмена Нантского эдикта возродила французский язык на архипелаге66. Французы, покинувшие Францию, предпочитают влачить дни свои на Ламаншском архипелаге, а не в ином месте; в томленье ожидания они строят воздушные замки среди скал; туда их манит родной язык; этим объясняется их выбор. Маркиз де Ривьер67, которому Карл X однажды сказал: «Кстати, я забыл сообщить тебе, что я сделал тебя герцогом», проливал слезы умиления, глядя на джерсейские яблони, и предпочитал Пьер-род в Сент-Элье лондонской Оксфорд-стрит. На Пьер-род жил и герцог Анвильский, он же Роган и Ларошфуко. Однажды герцог Анвпльский пригласил врача из Сент-Элье, чтобы посоветоваться с ним о своем здоровье, а заодно и о здоровье своей собаки, старой охотничьей таксы. Герцог попросил врача-джерсейпа выписать рецепт для таксы. Пес и не думал хворать — вельможа просто забавлялся. Врач назначил лекарство. На другой день герцог получил от него такой счет:

«За два врачебных совета:

1. Господину герцогу — один луидор.

2. Его собаке — десять луидоров».

Самою судьбою было предназначено островам Ламанша стать убежищем. Какие только люди, гонимые роком, не находили здесь пристанище, начиная с Карла II, когда он бежал от Кромвеля, и кончая герцогом Беррийским68, которому суждено было встретиться с Лувелем! Два тысячелетия назад сюда вторгся Цезарь, обреченный на гибель от руки Брута.

С XVII века эти острова в братских отношениях со всем миром и славятся гостеприимством. Нелицеприятность — свойство всех убежищ. Островитяне роялисты, но они не отвергают побежденную республику; они гугеноты, но не отвергают гонимый католицизм. Более того, из любезности к нему, они тоже ненавидят Вольтера, о чем мы уже упоминали.

И так как, по мнению многих, а в том числе и государственной церкви, возненавидеть врагов своего ближнего — значит возлюбить его, то католицизм, должно быть, считает, что он весьма любим на островах Ламанша.

Пришелец, избежавший гибели, нашедший здесь временное прибежище, не ведая, что готовит ему судьба, порою испытывает глубокую подавленность, ибо даже воздух в этих пустынных местах как будто полон отчаяния, но вдруг он чувствует ласковое мимолетное дуновение и оживает. Что это?

Слово ли, звук ли, вздох ли — нечто неуловимое. Но этого достаточно. Кто из нас не знает, как могущественно воздействие такого «нечто»!

Лет десять — двенадцать тому назад француз, недавно поселившийся на Гернсее, одиноко бродил по пескам западного побережья; ему было горестно, тоскливо; он думал об утраченной родине. По, Парижу можно прогуливаться, по Гернсею — бродят. Зловещим казался ему остров. Туман висел плотной завесой, берег гудел под ударами волн, море швыряло на скалы громады пенистых валов, чернело враждебное небо. А ведь была весна, но, правда, у весны иное, суровое имя на море: «равноденствие». То пора ураганов, а не зефиров, и памятен майский день, когда морская пена под напором ветра взлетела футов на двадцать выше сигнальной мачты на самой верхней площадке замка Корнэ. У французаизгнанника было такое ощущение, будто он в Англии: он не знал ни слова по-английски; старый, разодранный ветром английский флаг развевался над полуразрушенной башней в конце оголенного мыса; две-трн хижины стояли вблизи, а вдаль уходили пески, пустоши, заросли вереска и колючего терновника; кое-где виднелись угловатые очертания низких батарей с широкими амбразурами; камни, обтесанные человеком, наводили такое же уныние, как скалы, обглоданные морем; француз чувствовал, что им овладевает глубокая скорбь, предвестница тоски по отчизне; он слушал, он смотрел — нигде ни просвета; бакланы в поисках добычи, бег облаков; весь горизонт в свинцовых тучах; необъятное сумрачно-серое полотнище, свисающее с зенита, призрак сплина в саване бурь; ни луча надежды, ни родной души: француз задумался, все мрачнее становилось у него на сердце; но вот он поднял голову — из приоткрывшейся двери хижины до него донесся звонкий, чистый, нежный голос; то был детский голос, и он выводил по-французски:

Скорей в поля, скорей в леса,

Скорей навстречу милой!

XIX

Не все, что на архипелаге напоминает Францию, отрадно.

Мой знакомый, гуляя в воскресенье по прекрасному острову Серк, услышал куплет старинного гугенотского гимна, — его весьма торжественно и по-кальвийистски сурово распевал хор верующих во дворе какой-то фермы:

Источают смрад, смрад, смрад

Все ученья мира.

Лишь Исус мой свят, свят, свят,

Источает миро.

Грустно до боли становится при мысли, что под слова этого гимна люди шли на смерть в Севеннах69. В куплете столько комизма, что он вызывает невольную улыбку, а ведь он трагичен. — Над ним смеются; над ним должно плакать. Боссюэ70, один из сорока французских академиков, слушая его, кричал: «Убей! Убей!»

Впрочем, для религиозного фанатизма, отвратительного, когда он гонитель, трогательного и величественного, когда он гонимый, гимн, звучащий вовне, — ничто. Фанатики внемлют другому, властному и суровому гимну, который таинственно звучит в них самих, заглушая все слова. Религиозный фанатизм придавал нечто возвышенное даже смешному, и, какими бы не были поэтические и прозаические творения его жрецов, он преображает и эту прозу, и эту поэзию могучей и сокровенной гармонией веры. Он искупает уродливые слова величием принятых на себя испытаний и перенесенных мук. Недостаток поэтичности он восполняет чувством. Пусть пошлы рассказы о мученике, но в этом ли суть, если сам мученик исполнен благородства?

XX. HOMO EDEX71

Время идет, и очертания острова меняются. Остров — творение океана. Вечна материя, но не форма ее. Смерть постоянно преображает все сущее, даже памятники, созданные природой, даже гранит. Все меняет форму, даже бесформенное.

То, что создано морем, рушится, как все остальное.

Море воздвигает, море и уничтожает.

За полторы тысячи лет только между устьем Эльбы и устьем Рейна из двадцати трех островов затонуло семь. Попробуйте найти их в морской пучине. В XIII веке море создало Зюдерзее; в XV веке оно потопило двадцать два селения и вырыло бухту Бьер-Бош; в XVI веке оно поглотило Торум и неожиданно создало Долартский залив. Сто лет назад перед новым Бурдо, что ныне лепится на обрыве нормандского побережья, еще можно было различить под водой колокольню древнего Бурдо, затопленного морем. Люди говорят, что в Экре-У во время отлива иногда видны деревья подводного друидического леса, затонувшего в VIII веке. Некогда Гернсей прилегал к Эрму, Эрм — к Серку, Серк — к Джерсею, а Джерсей — к Франции. Через пролив меж Францией и Джерсеем мог перепрыгнуть и ребенок. Когда епископ Кутанский отправлялся на Джерсей, в пролив бросали вязанку хвороста, дабы епископ не промочил ног.

Море строит и сносит, и. человек помогает морю, но не в созидании, а в уничтожении.

Неустанно крошат все зубы времени, и неустанней всего — кирка человека. Человек — грызун. Он все переделывает все изменяет то к лучшему, то к худшему. Тут искажает, там преображает. Легенда о Роландовой пещере72 не так фантастична, как кажется; вся природа в шрамах от ран, нанесенных ей человеком. На божественном творении следы труда человеческого. Как будто долг человека завершить то, что начато не им. Он приспособляет мироздание к нуждам человечества. Вот в чем его деятельность. У него хватает на это дерзости, можно даже сказать — безбожия. Участие его в такой работе порою оскорбительно. Тот, кто обречен на смерть, чья короткая жизнь лишь постепенное умирание, посягает на вечность. Человек пытается обуздать изменчивую природу во всех ее проявлениях, и стихию, жаждущую сомкнуться с другой стихией, и беспредельные силы морских пучин и недр земных. Он говорит им: «Ни с места!» Ему так удобно, и вселенная должна смириться. Ведь он хозяин вселенной. Он распоряжается в ней по своему усмотрению. Вселенная — материя первичная. Мир, творенье божье, — канва для человека.

Со всех сторон встают перед человеком преграды, Но его ничто не останавливает.. Он натиском берет все рубежи. Невозможное — предел, всегда отступающий перед ним.

Геологическая формация, основание которой — окаменевший ил всемирного потопа, а вершина — вечные снега, для человека просто стена, он пробивает ее и идет дальше. Он разрубает перешеек, буравит вулкан, обтачивает скалу, долбит горные породы, дробит на мелкие куски утес. Некогда он трудился для какого-нибудь Ксеркса; ныне он не так глуп и трудится для самого себя. Он поумнел, и это называется прогрессом. Человек работает, устраивая свой дом, а дом его — земля.

Он передвигает, перемещает, упраздняет, сносит, отбрасывает, крушит, роет, копает, ломает, взрывает, крошит, стирает с лица земли одно, истребляет другое и, разрушая, создает новое. Никаких колебаний ни перед чем: ни перед толщей земной, ни перед горным кряжем, ни перед силой материи, излучающей свет, ни перед величием природы. Когда громады мироздания в пределах его досягаемости, он пробивает в них брешь. Человека искушает возможность низвергнуть часть творений божьих, он с молотом в руках идет на приступ необъятного. Быть может, грядущее увидит разрушенные Альпы. Подчинись же, земля, своему муравью!

Ребенок, ломая игрушку, как будто ищет в ней душу.

Так и человек как будто ищет душу земли.

Но не стоит преувеличивать наше могущество: что бы ни предпринял человек, общие черты мироздания неизменны; космос от него не зависит. Ему подчинены частности, а не целое. И да будет так. Ибо вселенная в руках провидения. Там управляют законы, нам не подвластные. То, что делает человек, не выходит за пределы земной поверхности. Человек прикрывает или обнажает землю; вырубая леса, он сбрасывает с нее одеяние. Но замедлить вращение земного шара вокруг своей оси, ускорить движение земного шара вокруг солнца, прибавить или отнять одну туазу из семиста восемнадцати тысяч миль пути, который ежедневно делает земля по своей орбите, изменить время равноденствия, не дать упасть капле дождя — невозможно. Что выше нас, то выше нас. Человек может изменить климат, но не время года. Заставьте-ка луну двигаться не по эклиптике!

Мечтатели, и среди них люди знаменитые, мечтали установить на земле вечную весну. Две крайности, лето и зима, происходят от наклонного положения земной оси по отношению к плоскости эклиптики, о которой мы только что сказали.

Стоит только выпрямить ось земли, и времена года исчезнут.

Что может быть проще! Вбейте на полюсе кол до самого центра земли, привяжите к нему цепь, подыщите поодаль от нашей планеты точку опоры, отправьте туда десять миллиардов упряжек по десяти миллиардов лошадей в каждой; они натянут цепь, земная ось выпрямится — вот вам и вожделенная весна. Сразу видно, что это дело пустячное.

Однако поищем рай в другом. Весна хороша, но свобода и справедливость много лучше. Рай — нечто духовное, а не вещественное.

От нас зависит стать свободными и справедливыми.

Душевный покой мы обретаем внутри себя. Лишь в нас самих заключена наша вечная весна.

XXI. Могущество камнеломов

Гернсей — треугольник. Королева островов-треугольников — Сицилия. Она принадлежала Нептуну, и каждый, из ее трех мысов некогда был посвящен одному острию нептунова трезубца. На трех ее мысах стояло по храму: в честь правого зубца — Декстры, среднего — Дубии и левого — Синистры. Декстра был символом рек, Синистра — морей, Дубпя — дождей. Что бы ни говорил фараон Псаметих, угрожая Тразидею, царю Агригента, «сделать Сицилию круглой, как диск», человек не в силах переделать острова-треугольники, они сохранят три своих скалистых мыса до тех пор, пока потоп, их создавший, вновь их не разрушит. В Сицилии мыс Пелор вечно будет обращен к Италии, мыс Пахинум — к Греции, а мыс Лплибе — к Африке; и на Гернсее Анкресский выступ вечно будет на севере, Пленмонский — на юго-западе, а Жербурский — на юго-востоке.

Но все же остров Гернсей разрушается. Хорош гернсейский гранит, покупайте! Береговые скалы идут с торгов. Жители распродают остров в розницу. Причудливый Чертов утес недавно сбыли за несколько фунтов стерлингов; когда истощится огромная каменоломня Виль-Бодю, работы перенесут в другое место.

В Англии большой спрос на гернсейский камень. Только для постройки плотины на Темзе потребуется двести тысяч тонн. Верноподданные, дорожа прочностью королевских памятников, весьма сожалеют, что пьедестал бронзовой статуи принца Альберта сделан из чизерингского гранита, а не из добротного гернсейского камня. И берега Гернсея осыпаются под ударами кирки. За какие-нибудь четыре года в порту Сен-Пьер на глазах жителей улицы Фалю исчезла целая гора.

В Америке происходит то же, что и в Европе. Вальпараисо собирается продавать с молотка промышленникам свою красу и славу — холмы, которым он обязан названием Райской долины.

Гернсеец-старожил не узнает своего острова. Он вправе сказать: «Мою родину подменили». Так говорил Веллингтон о Ватерлоо — своей второй родине. Прибавьте, что на Гернсее, где некогда говорили по-французски, теперь говорят по-английски, а это тоже разрушение.

До 1805 года Гернсей как бы делился на два острова.

Морской проток пересекал его от края до края, от восточной Кревельской гряды до гряды западной. Он соединялся на западе с морем против Фрекье и двух Со-Рокье; бухты, образованные им, довольно глубоко вдавались в сушу, — одна из них доходила даже до Сальтерна, и этот морской рукав назывался Бре-дю-Валль. У Сен-Сансона в прошлом веке по обеим сторонам океанской улицы еще стояли на причале суда. Улица была неширокая, извилистая. Подобно голландцам, осушившим Гарлемский залив и превратившим его в безобразную равнину, гернсейцы засыпали Бре-дю-Валль, и ныне это луг.

Океанскую улицу они превратили в тупик; тупик этот и есть порт Сен-Сансон.

XXII. Добросердечие островитян

Увидеть Нормандский архипелаг — значит полюбить его; жить там — значит проникнуться к нему уважением.

Благородный островной народ мал числом, но велик душою. Его душа — душа моря. Жители островов Ламанша — люди своеобразные. К «большой земле» они относятся с чувством превосходства и смотрят свысока на англичан, которые порой готовы обдать презрением «три-четыре цветочных горшка в луже соленой воды». Джерсей и Гернсей в долгу не остаются: «Мы — нормандцы, и мы — завоеватели Англии».

Это забавно, — но и достойно восхищения.

Наступит день, когда Париж введет в моду поездки на ламаншские острова и обогатит их, они этого заслуживают.

С известностью к ним придет и процветание, и оно будет расти с каждым днем. Своеобразная прелесть архипелага — в сочетании климата, созданного для праздности, с населением, созданным для труда. Это — идиллия, воплощенная в судостроительной верфи. Нормандский архипелаг не так солнечен, как Циклады, но он зеленее; он зелен, как Оркады, но солнечнее. Нет здесь Астипалейского храма, зато есть кромлехи73; нет Фипгаловой пещеры74, зато есть Серк75. Мельница Уэ не уступит Трепору, Азетское побережье не уступит Трувильскому, а Племон — Этрета. Край прекрасен, народ добросердечен, его история примечательна. Дикие берега дышат величием. На архипелаге свой апостол — Элье, свой поэт — Роберт Уэйс, свой герой — Пирсон. Многие виднейшие генералы и адмиралы Англии родились на архипелаге. Бедняки рыболовы необыкновенно щедры: при подписке, проведенной для оказания помощи потерпевшим от наводнения лионцам и голодающим манчестерцам, Джерсей и Гернсей пожертвовали больше Франции и Англии, конечно, пропорционально численности населения.76

Островитяне, в старину контрабандисты, сохранили пренебрежение к риску и опасности. Они разъезжают по всему свету, всюду роятся, как пчелы. Ныне Нормандский архипелаг создает колонии, как некогда архипелаг греческий. И он гордится этим. В Австралии, в Калифорнии, на Цейлоне встречаешь гернсейцев и джерсейцев. В Северной Америке завелся Новый Джерсей, а Новый Гернсей — в Огайо. Эти англо-нормандцы, хоть в них и есть что-то от сектантской ограниченности, неизменно стремятся к прогрессу. Они суеверны, но не лишены здравого смысла. Разве не были когда-то французы разбойниками? А англичане — людоедами? Будем скромны и вспомним наших татуированных прародителей.

Там, где процветал разбой, теперь царит торговля. Чудесное превращение. Плоды работы веков, конечно, но и человека тоже. Крошечный архипелаг дал благородный пример.

Маленькие эти народности подтверждают успех цивилизации.

Будем же любить и почитать их. Подобные микромиры отражают в уменьшенном виде, но во всех фазах, развитие великой человеческой культуры. Джерсей, Гернсей, Ориньи, некогда разбойничьи притоны, — теперь мастерские. Там, где были подводные камни, ныне гавани.

Для наблюдателя ряда превращений, названье которому история, нет более захватывающего зрелища, чем медленный, постепенный рост и преображение невежественного приморского народа под солнцем цивилизации. Человек тьмы обернулся и пошел навстречу заре. Нет ничего величественнее, нет ничего трогательнее! Грабитель стал тружеником; дикарь стал гражданином; волк стал человеком. Быть может, он менее отважен, чем раньше? Нет. Но теперь отвага ведет его к свету. Как поразительна разница между нынешним береговым торговым судоходством, честным и товарищеским, и прежним бродяжничеством неуклюжих пиратских судов, взявших девизом: Homo homini monstrum!77 Преграда обратилась в мост. Препятствие превратилось в помощь. Пираты стали лоцманами. И люди эти предприимчивее и отважнее, чем когда, бы то ни было. Край по-прежнему слывет страной опасных приключений, но ныне там царит безукоризненная честность. Чем ничтожнее был он в начале пути, тем поразительнее его возвышение. Помет, приставший в гнезде к скорлупе яйца, не мешает нам любоваться широкими взмахами птичьих крыльев. Только добром поминается теперь разбойничье прошлое Нормандского архипелага. Смотришь на безмятежные паруса, радующие взор, на свет электрических маяков и фонарей с выпуклыми стеклами, торжественно указывающих путь судам сквозь лабиринты волн и подводных скал, и с чувством душевного умиротворения, всегда навеваемого успехами цивилизации, думаешь о былом, о свирепых морских разбойниках, украдкой, без компаса, скользивших в утлых суденышках по черным валам океана, у крутых мысов, тускло озаренных старинными жаровнями, бледное дрожащее пламя которых металось в железных клетках под порывами могучего ветра безграничных просторов.

Книга первая. Как создается дурная слава

I. Слово, написанное на белой странице

Сочельник 182… года на Гернсее был примечателен. В тот день шел снег. Морозная зима на островах Ламанша надолго остается в памяти людей, а снег здесь — целое событие.

В то рождественское утро ровно белела дорога, идущая вдоль моря от порта Сен-Пьер к Валлю. Снег падал с полуночи до самой зари. Часам к девяти, вскоре после восхода солнца, дорога была почти безлюдна, ибо еще не пришло время англиканам идти в сенсансонскую церковь, а методистам — в эльдадскую часовню. На всем пути от церкви до часовни виднелись только трое прохожих: мальчик, мужчина и женщина. Все трое шли поодаль друг от друга, и, казалось, их ничто не связывало. Мальчик, лет восьми на вид, остановился с любопытством глядя на снег. Мужчина шел за женщиной шагах в ста. Они направлялись к Сен-Сансону. Мужчина, не то мастеровой, не то матрос, был еще молод. Будничная одежда — коричневая куртка из толстого сукна и штаны из просмоленной парусины — говорила о том, что он, несмотря на праздник, в церковь не собирался. Подошвы его неуклюжих башмаков из грубой кожи, подбитые большими гвоздями, оставляли на снегу отпечаток, скорее напоминавший тюремный замок, чем след человеческой ноги. Путница же принарядилась, как подобает для выхода в церковь: на ней была широкая теплая пелерина черного фламандского шелка, из-под которой виднелось прехорошенькое поплиновое платье в розовую и белую полоску; если бы не красные чулки, вы бы приняли ее за парижанку. Она шла быстрым и легким шагом и по одной ее походке, которую еще не отяжелило бремя жизни, можно было угадать, что идет молоденькая девушка.

Такая парящая, грациозная поступь свойственна девушкам в пору самого неуловимого из всех переходов — в пору отрочества, этого слияния вечерних и предрассветных сумерек, пробуждающейся женственности и уходящего детства. Мужчина ее не замечал.

Около купы вечнозеленых дубов, у конопляника, в том месте, что носит название «Нижние дома», она вдруг обернулась, и это движение заставило путника взглянуть на нее. Девушка остановилась, точно рассматривая его, нагнулась и как будто написала что-то пальцем на снегу. Потом она выпрямилась и пошла дальше еще быстрее, снова оглянулась, на этот раз смеясь, и исчезла, свернув с дороги влево, на тропу, окаймленную изгородью и ведущую к Льерскому замку. Когда она оглянулась во второй раз, путник узнал в ней Дерюшетту, одну из самых очаровательных девушек на острове.

Он и не думал догонять ее и лишь через несколько минут очутился возле купы дубов, у конопляника. Он забыл об исчезнувшей девушке, и если б в этот миг плеснул дельфин в море или малиновка выпорхнула из кустов, он, быть может, и пошел бы своей дорогой, заглядевшись на дельфина или малиновку. Но случилось так, что его глаза были опущены и взгляд упал на то место, где стояла девушка. На снегу отпечатались следы ее ножек, а рядом он прочел написанное ею слово: «Жильят».

То было его имя.

Его звали Жильятом.

Долго стоял он, долго смотрел на свое имя, на следы водеек, на снег. Потом пошел дальше, о чем-то раздумывая.

II. «Дом за околицей»

Жильят жил в еенсансонском приходе. Его там не любили. На это были причины.

Недостаток поэтичности он восполняет чувством. ею любовались, запрокинув голову, не думая о том, что на нее не влезть; Жильят призадумался. Собрав реванты и нок-бензеля всюду, где ему удалось их подобрать, он.

Драйзер Теодор Титан

Шолом-Алейхем. С ярмарки (жизнеописание)


      © Перевод Б. Ивантер, Р. Рубиной
      Компьютерный набор: Б.А.Бердичевский
      Источник: Собрание сочинений, том третий
      ГИ художественной литературы,
      Москва, 1960
      OCR, spellcheck: Борис Бердичевский
      Origin: Литературная страница Шолом-Алейхема в библиотеке Бердичевского


ДЕТЯМ МОИМ—В ПОДАРОК

      Милые, дорогие дети мои!
      Вам посвящаю я творение моих творений, книгу книг, песнь песней души моей. Я, конечно, понимаю, что книга моя, как всякое творение рук человеческих, не лишена недостатков. Но кто же лучше вас знает, чего она мне стоила! Я вложил в нее самое ценное, что у меня есть,—сердце свое. Читайте время от времени эту книгу. Быть может, она вас или детей ваших чему-нибудь научит—научит, как любить наш народ и ценить сокровища его духа, которые рассеяны по всем глухим закоулкам необъятного мира. Это будет лучшей наградой за мои тридцать с лишним лет преданной работы на ниве нашего родного языка и литературы.

      Ваш отец—автор
      Шолом-Алейхем

      Февраль 1916 г.
      Нью-Иорк.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ КНИГИ «С ЯРМАРКИ»

      Судьба книги подобна судьбе человека. Пока она увидит свет, ей приходится принять на себя немало мук, пройти все семь кругов ада.
      Книге «С ярмарки» не исполнилось еще и дня. Она только сегодня вышла из печати, но уже имеет за собой целую историю. Разрешите мне ее вкратце рассказать.
      Первый, кто подал мне мысль широко и всесторонне описать прошедшее пятидесятилетие еврейской жизни, был самый обыкновенный человек, которого покойный поэт И. Л. Гордон увенчал званием «Уважаемый читатель». Его знает весь мир. Это наш одесский поборник просвещения, любитель еврейской литературы. Теперь он в Америке. Его настоящее имя Авром-Элиогу Любарский. Несколько лет тому назад он специально приехал ко мне в Швейцарию, как настоящий друг и почитатель, и сделал такое предложение: так как я прожил большую жизнь и вырос, можно сказать, вместе с еврейской народной литературой, мне следовало бы взять на себя труд изобразить эту жизнь в большом романе.
      Идея эта крепко засела у меня в голове, и я взялся за дело, решив осуществить свой замысел в форме автобиографии или романа-биографии.
      Я проработал несколько лет. Книга росла глава за главой. Но что из того? Книга не любит лежать. Книга любит, чтобы ее печатали и читали. А печатать было негде. Издать книгу на собственные средства еврейский писатель не в состоянии. Печатать в журнале? Еврейская литература еще не настолько богата, чтобы иметь ежемесячник—как у людей. Несколько раз мне приходилось с горечью в душе откладывать работу. Так это тянулось до тех пор, пока меня не забросило вторично в Америку. Всего лишь год прошел, а я уже успел перебраться с моей «Ярмаркой» на другую квартиру. И только теперь «Варгайт» нашла целесообразным выпустить «С ярмарки» отдельным изданием в двух томах.
      Когда автор видит свои мысли запечатленными в книге — это придает ему силы и бодрости, чтобы идти дальше по избранному пути. А путь долог. Еще только начинают разворачиваться картины эпохи, еще только начинают нарастать события, и образы людей, давно исчезнувших, а также людей ныне здравствующих и весьма почтенных, просятся на бумагу…
      Будем надеяться, что мы доведем нашу работу до возможного конца.

      Шолом-Алейхем

      Февраль 1916 г.
      Нью-Йорк.

      ОТ КОМПЬЮТЕРНОГО ИЗДАТЕЛЯ

      Уважаемый и горячо любимый, светлая вам память, Шолом-Алейхем! Я очень рад впервые в истории Интернета опубликовать ваше произведение.
      Надеюсь, что помещение в Интернет этого бессмертного творения послужит развитию культуры посредством международной компьютерной сети а также явится достойным вкладом в банк литературных произведений.

      Ноябрь 1997 г.
      Русскоязычная паутина в Интернете.

      Настоящим разрешается некоммерческое распространение данного текста.
      Разрешается коррекция замеченных опечаток в данном тексте с обязательным уведомлением компьютерного издателя через Интернет.
      Б.А.Бердичевский. [email protected] [email protected]

      Ч а с т ь п е р в а я

      К чему романы,
      если сама жизнь—роман?

1. ПОЧЕМУ ИМЕННО «С ЯРМАРКИ»

      Нечто вроде предисловия. — Почему автор взялся писать свою биографию.—Шолом-Алейхем—писатель рассказывает историю Шолом-Алейхема — человека

      «С ярмарки»—так может называться повесть о жизни, которая подобна ярмарке. Каждый склонен по-своему с чем-либо сравнивать человеческую жизнь. Один столяр, например, как-то сказал: «Человек что столяр: столяр живет, живет и умирает, так же и человек». От сапожника я как-то слышал, что жизнь человеческая подобна паре сапог: пока подошвы целы, сапоги остаются сапогами, но лишь только подошвы износились, тут и сапогам конец. Извозчик, естественно, может сравнить человека, не в обиду будь сказано, с лошадью. Поэтому не было бы ничего удивительного, если бы такому человеку, как я, который провел полсотни лет в сутолоке жизни и решил о ней рассказать, пришло в голову сравнить свое прошлое с ярмаркой.
      Но я имел в виду другое. Когда говорят «с ярмарки», подразумевают возвращение или итог большой ярмарки. Человек, направляясь на ярмарку, полон надежд, он еще не знает, какие его ждут удачи, чего он добьется, Поэтому он летит стрелой сломя голову—не задерживайте его, ему некогда! Когда же он возвращается с ярмарки, он уже знает, что приобрел, чего добился, и уже не мчится во весь дух — торопиться некуда. Он может отдать себе отчет во всем, ему точно известно, что дала ему ярмарка, и у него есть возможность ознакомить мир с ее результатами, рассказать спокойно, не спеша, с кем он встретился там, что видел и что слышал.
      Друзья мои не раз спрашивали меня, почему я не беру на себя труд ознакомить публику с историей своей жизни? Это было бы весьма интересно и своевременно, говорили они. Я слушался добрых друзей и неоднократно принимался за работу, но всякий раз откладывал перо, пока… пока не настало время. Мне не исполнилось еще и пятидесяти лет, когда я удостоился встретиться лицом к лицу с его величеством ангелом смерти, и совсем не на шутку; я чуть-чуть не перебрался туда, откуда письмеца не напишешь, ничего не перешлешь и даже привета не передашь. Короче говоря, мне предстояло рассчитаться с этим миром, и тогда я сказал себе: «Вот теперь пришло время! Принимайся за дело и пиши, ибо никто не знает, что готовит тебе завтрашний день. Ты помрешь, а там придут люди, которые думают, что знают тебя насквозь, и начнут сочинять о тебе всякие небылицы. Зачем это тебе нужно? Возьмись за дело сам,—ведь ты знаешь себя лучше кого бы то ни было,—и расскажи, кто ты таков, напиши автобиографию!..»
      Но легко сказать «напиши автобиографию», не вымышленную, правдивую историю собственной жизни! Ведь это значит— дать читателю отчет о всей своей жизни, держать ответ перед всем миром. Видите ли, написать автобиографию и составить завещание—почти одно и то же. Это раз. И потом: человеку, когда он рассказывает о себе самом, трудно остаться на высоте и устоять против искушения порисоваться перед публикой, показать себя славным малым, которого так и хочется по щечке потрепать. Поэтому я избрал особую форму жизнеописания, форму романа, биографического романа. Я буду рассказывать о себе, как о постороннем человеке. Это значит: я, Шолом-Алейхем — писатель, расскажу правдивую биографию Шолом-Алейхема—человека, без церемоний, без прикрас, без рисовки, как рассказал бы ее некто другой, который всюду меня сопровождал, прошел со мной все семь кругов ада. И рассказывать я вам буду постепенно, по частям, отдельными историями или эпизодами, один за другим. И тот, кто дает человеку способность помнить все, что с ним происходило в жизни, да поможет мне не пропустить ничего из пережитого, что может представлять какой-либо интерес, а также ни одного из людей, встреченных мною когда-либо на огромной ярмарке, где прошли пятьдесят лет моей жизни.

2. РОДНОЙ ГОРОД

      Местечко Воронка—нечто вроде Касриловки.—Легенда времен Мазепы. — Старая синагога, старое кладбище, две ярмарки

      Герой этого биографического романа рос и воспитывался в той самой Касриловке, которая уже отчасти знакома миру. Находится она, если вам угодно знать, в Малороссии, в Полтавской губернии, недалеко от старого исторического города Переяслава, и называется она не Касриловка, а Воронка. Так и запишите!
      Мне бы, собственно, надо было назвать город, где родился герой, и год его рождения, как поступают все писатели-биографы. Но, признаться,—это меня не интересует. Меня занимает именно маленькая Касриловка, или Воронка, потому что никакой другой город в мире не врезался так в память моему герою, как благословенная Касриловка-Воронка, и ни один город в мире не был так мил его сердцу; настолько мил, что он не может его забыть и во веки веков не забудет.
      И в самом деле, какой еще город во всем огромном мире—будь то Одесса или Париж, Лондон или Нью-Йорк—может похвастаться таким богатым и обширным базаром, с таким множеством еврейских лавок и лавчонок, со столькими прилавками, столиками, лотками, заваленными грудами свежих душистых яблок и груш, дынь и арбузов, которыми козы и свиньи в любую минуту не прочь бы полакомиться, если бы базарные торговки не вели с ними беспрестанной войны! А мы, мальчишки из хедеров, тем охотнее отведали бы этих вкусных вещей, но они, увы, были нам недоступны.
      Какой город обладает такой старой, сгорбившейся синагогой, с таким красивым священным ковчегом *, с резными львами на нем, совсем похожими на птиц, если бы не длинные языки и рога, в которые они трубят! В этой старой синагоге, рассказывают старики, наши деды заперлись от Мазепы, — будь проклято его имя!—сидели в ней три дня и три ночи в молитвенных облачениях и читали псалмы, чем спаслись от неминуемой смерти. Те же старики рассказывают, что старый раввин в свое время благословил эту синагогу, чтобы она не горела,—и она не горит, какой бы ни бушевал кругом пожар.
      В каком еще городе вы найдете такую баню? Она стоит на косогоре у самой реки, и вода в ее колодце никогда не иссякнет. А река? Где еще в мире найдется река, в которой из поколения в поколение мальчишки-сорванцы купаются, плещутся без конца, учатся плавать, ловят мелкую рыбешку и проделывают фокусы—любо посмотреть! О старой бане, которая стоит на удивление всем, у стариков тоже есть что порассказать. В ней когда-то обнаружили повесившегося мужика. Он напился и повесился. Отсюда возник навет на евреев, будто они его повесили. Городу пришлось пострадать: в этой бане не то собирались высечь, не то в самом деле высекли самых почетных граждан. Я не хочу вникать в это, потому что не люблю печальных историй, даже если они относятся к давним временам…
      Какой город обладает такой высокой горой, что ее вершина почти достигает облаков! А за горою, все это знают, зарыт клад еще со времен Хмельницкого. Сколько уж раз, рассказывают старики, принимались откапывать этот клад, но работу приходилось бросать, потому что натыкались на кости: руки, ноги и черепа людей в саванах. Очевидно, это были наши предки и, возможно, мученики… Кто знает!
      В каком городе встретите вы таких почтенных обывателей? Они как будто не более чем мелкие лавочники и шинкари и живут, казалось бы, только благодаря крестьянину и один за счет другого, и тем не менее держатся всегда с достоинством; у каждого свой угол, своя семья, свое место в синагоге: у восточной стены или напротив нее — какая разница! И если кто-либо из них сам не очень знатен и не богат, то у него есть богатый или знатный родственник, о котором он твердит день и ночь, рассказывает такие чудеса, что голова кругом идет.
      А какое здесь кладбище! Большое древнее кладбище, где большая часть могил заросла травой и даже неизвестно, есть ли в них человеческие кости! Об этом кладбище можно было бы, конечно, кое-что порассказать, и не такие уж веселые истории, я сказал бы даже весьма страшные истории, понятно, о прошлом, о давних временах, но к ночи не стоит вспоминать о кладбище…
      Небольшой городишко эта Воронка, но красивый, полный прелести. Его можно пройти вдоль и поперек за полчаса, если вы, конечно, в силах это сделать и у вас есть ноги. Без железной дороги, без гавани, без шума, всего с двумя ярмарками в год: «Красные торги» и «Покров», придуманными специально для евреев, чтоб они могли поторговать и заработать кусок хлеба. Маленький, совсем маленький городишко, но зато полный таких удивительных историй и легенд, что они сами по себе могли бы составить целую книгу. Я знаю, истории и легенды вы любите, это для вас, собственно, главное… Но мы не можем ими заниматься, а должны строго придерживаться рамок биографии и, как водится, обязаны прежде всего познакомить вас с родителями героя, с его отцом и матерью. И будьте довольны, что я начинаю сразу с отца и матери, а не с прадедушки и прапрадедушки, как это делают другие биографы.

3. ОТЕЦ И МАТЬ

      Воронковский богач и его разнообразные доходы.—Орава ребят.—Служанка Фрума властвует над нами.—Герой биографии—пересмешник и сорванец

      Высокий человек с вечно озабоченным лицом, с широким, белым лбом, изрезанным морщинами, с редкой смеющейся бородкой; человек почтенный и богомольный, знаток талмуда, библии и древнееврейского языка, приверженец тальненского чудотворца и почитатель Maпy *, Слонимского и Цедербаума *, арбитр и советчик, отличающийся пытливым умом, шахматист, человек, знающий толк в жемчуге и брильянтах,—вот верный портрет отца нашего героя — реб Нохума Вевикова, который считался самым крупным богачом в городе.
      Трудно сказать, каким состоянием мог, собственно, обладать такой богач, но дел у него было бесчисленное множество. Он был арендатором, поставлял свеклу на завод, держал земскую почту, торговал зерном, грузил берлины на Днепре, рубил лес, ставил скот на жмых. Однако кормил семью «мануфактурный магазин». Впрочем, это только одно название «мануфактурный магазин». Там была и галантерея, и бакалея, и овес, и сено, и домашние лекарства для крестьян и крестьянок, и скобяные товары.
      Магазином отец не занимался. Здесь хозяйкой была мать—женщина деловитая, проворная, исключительно строгая со своими детьми. А детей было немало,—черноволосых, белокурых, рыжих,—больше дюжины, самых различных возрастов.
      С детьми здесь особенно не носились, никто о них не мечтал; если бы они, не дай бог, и не явились на свет, то беда была бы тоже невелика. Но раз они уже есть, то тем лучше — кому они мешают! Пусть живут долгие годы!.. Кому удавалось выкарабкаться из оспы, кори и всех прочих напастей детского возраста, тот вырастал и отправлялся в хедер, сначала к Ноте-Лейбу—учителю для малышей, затем к учителю талмуда—Зораху. А кто не мог устоять против тысячеглазого ангела смерти, высматривающего младенцев,— тот отправлялся в свой срок туда, откуда не возвращаются. Тогда в доме справляли семидневный траур—завешивали зеркала, отец с матерью снимали ботинки, садились на пол и долго плакали… пока не переставали; затем произносили установленное: «Бог дал—бог взял», вытирали глаза, вставали с пола и забывали… Да иначе не могло быть в этой сутолоке, на этой ярмарке, где толкалось больше дюжины ребят, из которых старший, с пробивающейся бородкой, уже женился, а младшего еще не отняли от груди.
      Большим искусством со стороны матери было вырастить эту ораву и справиться со всеми детскими болезнями. В обычное время на ребят сыпались пощечины, пинки, затрещины, но стоило кому-нибудь из них, упаси боже, заболеть, как мать не отходила от постели ни на миг. «О горе матери!» А как только ребенок выздоравливал и вставал на ноги, ему кричали: «В хедер, бездельник этакий, в хедер!»
      В хедере учились все, начиная с четырех лет и… почти до самой свадьбы. Во всей этой ораве выделялся как самый большой сорванец средний сын, герой нашей биографии, Шолом, или полным титулом — Шолом сын Нохума Вевикова.
      Нужно ему отдать справедливость—он слыл не таким уж скверным мальчишкой, этот Шолом, и учился лучше всех других детей, но оплеух, колотушек, пинков, розог, да минует вас такая беда, получал он тоже больше всех. Очевидно, он их заслуживал…
      — Вот увидите, ничего хорошего из этого ребенка не выйдет! Это растет ничтожество из ничтожеств, своевольник, обжора, Иван Поперило, выкрест, выродок, черт знает что—хуже и не придумаешь!
      Так аттестовала его служанка Фрума—рябая, кривая, но честная, преданная и очень бережливая прислуга. Она шлепала и колотила ребят, скупилась на еду, следила за тем, чтобы они были добрыми и благочестивыми, честными и чистыми перед богом и людьми. А так как мать, женщина деловая, была вечно занята в магазине, то служанка Фрума твердой рукой вела дом и «воспитывала» детей, как мать. Она их будила по утрам, умывала, причесывала, произносила с ними утреннюю молитву, хлестала по щекам, кормила, отводила в хедер, приводила домой, опять хлестала по щекам, кормила, читала с ними молитву перед отходом ко сну, снова хлестала по щекам и укладывала спать всех вместе, — пусть это вас не смущает, — в одну кровать. Сама она укладывалась у них в ногах.
      Горькой, как изгнание, была для детей служанка Фрума, и ее свадьба для них оказалась настоящим праздником. Долгие годы ему, этому Юделю-плуту, с копной курчавых волос, густо смазанных гусиным салом, и со сросшимися ноздрями, которые и не придумаешь, как высморкать, будь ты семи пядей во лбу! Долгие годы ему за то, что он решился (вот сумасшедший!) жениться на кривой Фруме! И женился он не просто так, а «по любви»; ну конечно, не за рябое лицо и кривой глаз так пылко он полюбил ее,—упаси бог! — а за честь породниться с Нохумом Вевиковым. Шутка ли—такое родство! Сама Хая-Эстер, мать Шолома, справляла свадьбу, была главной кумой, пекла коврижки, доставила музыкантов из Березани, затем плясала, веселилась до утра, пока совсем не охрипла.
      Ну и нахохотались и наплясались же тогда ребята! Радовались мы, понятно, не столько тому, что пройдоха и плут женится на нашей кривой служанке, сколько тому, что избавляемся от Фрумы на веки вечные. Немало посмеялись, между прочим, и когда «сорванец» передразнивал счастливую чету—жениха, как он свистит носом, и невесту, как она посматривает на жениха единственным глазком и облизывается, словно кошка, отведавшая сметаны.
      Копировать, подражать, передразнивать—на это наш Шолом был мастер. Увидев кого-нибудь в первый раз, тут же находил в нем что-либо неладное, смешное, сразу надувался, как пузырь, и начинал его изображать. Ребята покатывались со смеху. А родители постоянно жаловались учителю, что мальчишка передразнивает всех на свете, точно обезьяна. Надо его от этого отучить,
      Учитель не раз принимался «отучать» Шолома, но толку от этого было мало. В ребенка словно бес вселился: он передразнивал решительно всех, даже самого учителя—как он нюхает табак и как семенит короткими ножками,—и жену учителя—как она запинается, краснеет и подмигивает одним глазком, выпрашивая у мужа деньги, чтобы справить субботу, и говорит она не «суббота», а «шабота». Сыпались тумаки, летели оплеухи, свистели розги! Ох и розги! Какие розги!
      Веселая была жизнь!

4. СИРОТА ШМУЛИК

      Сказки, фантазии и сны. — Каббала * и колдовство

      Есть лица, которые как бы созданы для того, чтобы очаровывать с первого взгляда. «Любите меня!» — говорит вам такое лицо, и вы начинаете его любить, не зная за что.
      Такое милое личико было у сироты Шмулика, мальчика без отца и матери, который жил у раввина.
      К этому Шмулику и привязался Шолом, сын Нохума Вевикова, герой нашего жизнеописания, с первой же минуты их знакомства и делился с ним своими завтраками и обедами. Он подружился, да еще как подружился с ним — души в нем не чаял! И все из-за сказок!
      Никто не знал столько сказок, сколько Шмулик. Но знать сказки—это еще не все. Нужно еще уметь их рассказывать. А Шмулик умел рассказывать как никто.
      Откуда только этот забавный паренек с розовыми щечками и мечтательными глазами брал столько сказок, прекрасных, увлекательных, полных таких редкостных, фантастических образов! Слыхал ли он их от кого-нибудь, или сам выдумывал—до сих пор не могу понять. Знаю только одно: они струились у него, словно из источника, неисчерпаемого источника. И рассказ шел у него гладко как по маслу, тянулся, как бесконечная шелковая нить. И сладостен был его голос, сладостна была его речь, точно мед. А щеки загорались, глаза подергивались легкой дымкой, становились задумчивыми, влажными.
      Забравшись в пятницу после хедера или в субботу после обеда, а иной раз в праздник под вечер на высокую воронковскую гору, «вершина которой почти достигает облаков», товарищи ложились в траву либо ничком, либо на спину, лицом к небу, а Шмулик принимался рассказывать сказку за сказкой о царевиче и царевне, о раввине и раввинше, о принце и его ученой собаке, о принцессе в хрустальном дворце, о двенадцати лесных разбойниках, о корабле, который отправился в Ледовитый океан, и о папе римском, затеявшем диспут с великими раввинами; и сказки про зверей, бесов, духов, чертей-пересмешников, колдунов, карликов, вурдалаков; про чудовище пипернотер—получеловека-полузверя и про люстру из Праги. И каждая сказка имела свой аромат, и все они были полны особого очарования.
      Товарищ его, Шолом, слушал развесив уши и разинув рот, пожирая глазами занятного паренька с розовыми щечками и влажными мечтательными глазами.
      — Откуда ты все это знаешь, Шмулик?
      — Глупый ты, это все пустяки! Я еще знаю, как нацедить вина из стены и масла из потолка.
      — Как же это можно нацедить вина из стены и масла из потолка?
      — Глупый ты, и это чепуха! Я даже знаю, как делают золото из песка, а из черепков—алмазы и брильянты.
      — А как это делают?
      — Как? А с помощью каббалы! Наш раввин ведь каббалист, кто этого не знaeт! Он никогда не спит.
      — Что же он делает?
      — Ночью, когда все спят, он один бодрствует. Сидит и занимается каббалой.
      — А ты видел?
      — Как же я мог это видеть, если спал?
      — Откуда же ты знаешь, что он занимается каббалой?
      — А кто этого не знает! Даже малые дети знают. Спроси кого хочешь. То, что может сделать наш раввин, не сделает никто. Захочет — и перед ним откроются все двенадцать колодцев с живым серебром и все тринадцать садов чистого шафрана: и золота, и серебра, и алмазов, и брильянтов там, как песку на дне морском… Так много, что и брать не хочется!..
      — Почему же ты всегда голоден и почему у раввина никогда нет денег на субботу?
      — Так! Потому что он не хочет. Он «кающийся». Он хочет отстрадать на этом свете. Стоило бы ему только захотеть, и он был бы богат, как Корей *, тысячу Ротшильдов заткнул бы за пояс, потому что он знает, как можно разбогатеть. Ему открыты все тайны, он даже знает, где зарыт клад.
      — А где зарыт клад?
      — Умница! Откуда мне знать? Если б я знал, где зарыт клад, я бы сказал тебе давно. Пришел бы среди ночи и разбудил: «Идем, Шолом! Наберем полные пригоршни золота и набьем этим золотом карманы!»
      И стоило Шмулику заговорить о кладе, как его мечтательные глаза загорались, и сам он весь преображался, пылал костром, так что и товарища своего зажигал. Шмулик говорил, а Шолом смотрел ему в рот и жадно глотал каждое слово.

5. КЛАДЫ

      Что такое клад. — Легенда времен Хмельницкого. — Чудодейственные камни

      Что в нашем местечке действительно находится клад, не могло быть никакого сомнения.
      Откуда он взялся? Это Хмельницкий… Хмельницкий зарыл его здесь в давние времена. Тысячи лет люди копили и копили богатства, пока не пришел Хмельницкий и не припрятал их.
      — А кто такой Хмельницкий?
      — Не знаешь Хмельницкого? Глупый ты! Хмельницкий… Он был очень злой. Он был еще до времен Хмельницкого… Это ведь и маленькие дети знают. И вот Хмельницкий забрал у тогдашних помещиков и у богатых евреев милли… миллионы золота и привез к нам сюда, в Воронку, и здесь однажды ночью при свете луны зарыл по ту сторону синагоги, глубоко, глубоко в землю. И это место травой заросло и заклятьем заклято, чтобы никто из рода человеческого его не нашел.
      — И все добро пропало навсегда, на веки веков?
      — Кто тебе сказал, что навсегда, на веки веков? А зачем тогда бог создал каббалу? Каббалисты, глупенький, знают такое средство.
      — Какое средство?
      — Они уж знают! Они знают такое слово, и стих такой есть в псалмах, который нужно произнести сорок раз по сорок.
      — Какой стих?
      — Э, глупенький, если б я знал этот стих! Да и знай я его—это тоже не так просто. Нужно сорок дней не есть и не пить, и каждый день читать по сорок глав из псалмов, а на сорок первый день, сразу же после того как солнце сядет, выскользнуть из дому. Да так ловко, чтобы никто тебя не приметил, потому что если кто-нибудь, не дай бог, увидит, то нужно будет начинать все сначала — опять не есть и не пить сорок дней. И только тогда, если тебе повезет и никто тебя не встретит, ты должен пойти темной ночью в начале месяца на склон горы, по ту сторону синагоги, и там простоять сорок минут на одной ноге, считая сорок раз по сорок, и, если не ошибешься в счете, клад тебе сам откроется.
      И сирота Шмулик вполне серьезно поверяет своему товарищу Шолому тайну клада, и голос его становится все тише, тише, и говорит он, точно читает по книге, не останавливаясь ни на мгновение:
      — И откроется тебе клад огоньком, малюсеньким огоньком. И, когда огонек покажется, ты должен сразу подойти к нему, только не бойся обжечься, — огонек этот светит, но не жжет, и тебе останется только нагнуться и загребать полными пригоршнями. — Шмулик показывает обеими руками, как нужно загребать золото, и серебро, и алмазы, и брильянты, и камни, такие, которые носят название «Кадкод» *, и такие, которые называются «Яшпе».
      — А какая между ними разница?
      — Э, глупенький, большая разница! «Кадкод» — это такой камень, который светит в темноте, как «стриновая» свеча, а «Яшпе» все может; «Яшпе» превращает черное в белое, красное—в желтое, зеленое — в синее, делает мокрое сухим, голодного — сытым, старого— молодым, мертвого—живым… Нужно только потереть им правый лацкан и сказать: «Пусть явится, пусть явится предо мной хороший завтрак!» И появится перед тобой серебряный поднос, а на подносе две пары жареных голубей и свеженькие лепешки из крупчатки первый сорт. Или же сказать: «Пусть явится, пусть явится предо мной хороший обед!» И появится перед тобой золотой поднос с царской едой—всевозможные кушанья: жареные языки, фаршированные шейки; их вкусный запах приятно щекочет ноздри. Перед твоими глазами вырастут свежие поджаристые плетеные калачи и вина, сколько хочешь, самых лучших сортов, и орешки, и рожки, и конфет много, так много, ешь — не хочу!
      Шмулик отворачивается и сплевывает. И Шолом видит по его пересохшим губам, по его бледному лицу, что он не отказался бы отведать ломтик жареного языка, фаршированной шейки или хотя бы кусочек калача… И Шолом дает себе слово завтра же вынести ему в кармане несколько орехов, poжков и конфету, которые он попросту стащит у матери в лавке. А пока он просит Шмулика рассказывать еще и еще. И Шмулик не заставляет себя просить, он отирает губы и рассказывает дальше.
      — …И когда ты насытишься всеми этими яствами и запьешь их лучшими винами, ты потрешь камешком свой лацкан и скажешь: «Пусть явится, пусть явится предо мной мягкая постель!» И вот уже стоит кровать из слоновой кости, украшенная золотом, с мягкой постелью и шелковыми подушками, накрытая атласным одеялом. Ты растянешься на ней и уснешь. И приснятся тебе ангелы, херувимы и серафимы, верхний и нижний рай… * Или же потрешь камешком лацкан и поднимешься высоко-высоко, до самых облаков, и полетишь, как орел, высоко-высоко! Далеко-далеко!..
      Отразились ли когда-нибудь удивительные сказки бедного сироты на произведениях его друга Шолома, когда Шолом, сын Нохума Вевикова, стал Шолом-Алейхемом, — трудно сказать. Одно ясно. Шмулик обогатил его фантазию, расширил кругозор. Грезы и мечты Шмулика о кладах, о чудодейственных камнях и тому подобных прекрасных вещах и до сих пор дороги его сердцу. Возможно, в другой форме, в других образах, но они живут в нем и по нынешний день.

6. РАВВИН В РАЮ

      Дружба Давида и Ионафана*. —Рыба Левиафан и бык-великан*. —Как выглядят праведники на том свете

      Прекрасные, чудесные сказки сироты Шмулика совершенно очаровали его юного друга и привели к тому, что принцы и принцессы являлись ему по ночам, будили, тянули его за рукав, звали: «Вставай, Шолом, одевайся, идем с нами!..» Однако не только во сне—и наяву он теперь почти все время пребывал среди принцев и принцесс… где-нибудь в хрустальном дворце, или на Ледовитом океане, или на острове, населенном дикарями. А то оказывался в нижнем раю, где двенадцать колодцев с живым серебром1 и тринадцать шафрановых садов, а серебро и золото валяются, точно мусор; или же он вдруг поднимался с помощью камешка «Яшпе» высоко за облака… Дело зашло так далеко, что он начал бредить, видел все это на каждом шагу.
      Нескольких сложенных во дворе бревен было достаточно, чтобы он, взобравшись на них, вообразил себя на острове; сам он принц, гуси и утки, разгуливающие по двору,—дикари-людоеды, и он над ними владыка, волен гнать их куда угодно, делать с ними что угодно, потому что они его подданные… Случайно найденный осколок стекла его воображение превращало в чудодейственный камень «Кадкод»… Простой камешек, подобранный с земли, заставлял задуматься: а не «Яшпе» ли это? Он потихоньку натирал камешком правый лацкан и говорил, как Шмулик: «Пусть явится, пусть явится…»
      Однако самое сильное впечатление производили на Шолома сказки Шмулика о кладах. Шолом был более чем уверен, что не сегодня-завтра клад ему откроется. Все золото он, конечно, отдаст отцу и матери. Отец не будет тогда так озабочен и поглощен делами. Матери не придется мерзнуть по целым дням в лавке. Силою камня «Яшпе» он построит им хрустальный дворец, окруженный шафрановым садом. А посреди сада он выроет колодец с живым серебром. Ученая собака будет охранять вход, чудовище-пипернотер, лешие и дикие кошки будут лазить по деревьям. А он сам—принц—станет щедрой рукой раздавать милостыню воронковским беднякам: большое подаяние, маленькое подаяние,—каждому такое, какое он заслужил.
      Трудно было себе представить, что два таких любящих друга, как Шолом, сын Нохума Вевикова, и сирота Шмулик должны будут расстаться навеки… Во-первых, с какой стати друзьям вообще разлучаться? Кроме того, они ведь поклялись перед богом, целовали цицес, что один без другого никогда никуда не уедет и что бы с каждым из них ни случилось, куда бы их ни забросило, они будут всегда жить душа в душу. Это была дружба Давида с Ионафаном. Но кто мог предположить, что раввин, правда уже глубокий старик лет семидесяти, вдруг ни с того ни с сего ляжет и помрет и сирота Шмулик уедет со вдовой раввина в какое-то местечко, бог весть куда, в Херсонокую губернию, и бесследно исчезнет, точно никогда никакого Шмулика и на свете не было.
      Однако то, что говорится, не так просто делается. Вы думаете, так просто равнин ложится и помирает? Наш раввин, который всегда был хилым, болезненным от постоянных постов и воздержаний, на старости лет слег в постель, пролежал больше года парализованный, без еды и питья, все время читал священные книги, молился и боролся с ангелом смерти. Шмулик рассказывал своему товарищу и клялся при этом всевозможными клятвами, что каждый день в сумерки, между предвечерней и вечерней молитвами, влетает через щель в окне черный ангел, становится у раввина в изголовье и ждет, не перестанет ли он молиться, тогда он ему сделает «хик!». Но раввин хитрей его; он ни на секунду не перестает молиться: либо молится, либо читает священную книгу.
      — Как же он выглядит?
      — Кто?
      — Ангел смерти.
      — Откуда мне знать?
      — Ты ведь говоришь, что он приходит, значит, ты его видел.
      — Глупый ты, кто видит ангела смерти, тот не жилец на свете. Как же я мог его видеть!
      — Откуда же ты знаешь, что он приходит?
      — Вот тебе раз! А как же! Он, думаешь, станет ждать приглашения?
      Смерть раввина превратилась в праздник для наших друзей. Похороны были такие пышные, какие может себе позволить только раввин в маленьком местечке. Лавки были закрыты, хедеры распущены, и весь «город» пошел его провожать.
      На обратном пути наши задушевные друзья—Давид и Ионафан—оказались в хвосте. Взявшись за руки, они шли не спеша, чтобы вдоволь наговориться. А поговорить было о чем: о смерти раввина, о том, как он явится на тот свет, как его там встретят у врат рая, как примут и кто выйдет почтить его прибытие.
      Шмулик знал все, даже то, что делается «там». И обо всем говорил так, словно собственными глазами видел. Выходило, что раввин вовсе не умер, он только перенесся в другой мир, в лучший мир, где его ждали—с рыбой Левиафаном, с быком-великаном, с заветным вином и со всей райской благодатью.
      О, там он узнает настоящую жизнь, новую, счастливую жизнь в великолепных райских садах вместе с такими вельможами, как Авраам, Исаак и Иаков, Иосиф-прекрасный, Моисей и Аарон, царь Давид, царь Соломон, пророк Илья* и Маймонид *, Бал-Шем-Тов, ружинский чудотворец*. Как живых изобразил их Шмулик, как живые стояли они перед глазами—у каждого свое лицо и свой облик: праотец Авраам—старец с седой бородой, Исаак—длинный и худой, праотец Иаков — болезненный и сутуловатый, Иосиф — «красавец», пророк Моисей — низкорослый, но зато широколобый, первосвященник Аарон—высокий, с длинным посохом из бамбука в руках, царь Давид — со скрипкой, царь Соломон — в золотой короне, Илья-пророк—бедный еврей, Маймонид—франтоватый мужчина с круглой бородой, Бал-Шем-Тов—обыкновенный человек с обыкновенной палкой, ружинский чудотворец—почтенный человек в шелковом кафтане.
      Разбирало желание повидаться со всеми этими лицами. Очень хотелось побыть с ними там, в раю, отведать хоть кусочек Левиафана или быка-великана, выпить хоть глоток заветного вина. Можно было позавидовать раввину, который живет там в свое удовольствие. Мы совсем забыли, что его только что опустили в тесную, холодную могилу, засыпали липкой черной землей, заровняли могилу деревянными лопатами, и сам Шмулик прочел над ним поминальную молитву, потому что раввин был бездетным, да минует такая беда и вас и всякого.

7. ШМУЛИК ИСЧЕЗАЕТ

      «Давид и Ионафан» разлучаются навеки. — Тайна клада. — Потеря товарища

      Все семь дней траура, которые справляла раввинша, Шмулик бродил в одиночестве по городу с видом сироты, вторично осиротевшего. Он с нетерпением ждал вечера, когда детей распускают из хедеров, — тогда уж он сможет повидаться со своим товарищем Шоломом, еще больше привязавшимся к нему с тех пор, как скончался раввин. Оба друга как бы инстинктивно чувствовали, что вскоре им придется расстаться. Как это случится, они еще сами не знали, да и не хотели знать. Поэтому они старались все вечера проводить вместе, быть как можно ближе друг к другу.
      К счастью, время стояло летнее. А летом в хедере по вечерам не учатся. Можно забраться вдвоем в сад Нохума Вевикова и просидеть там под грушей, беседуя, и час, и два, и три. Можно и за город пройтись, далеко-далеко за мельницы, только бы не встретились им крестьянские ребятишки и не натравили на них собак.
      Там, за мельницами, приятели могли наговориться вдоволь. А поговорить было о чем. Обоих интересовало одно: что будет, если Шмулику придется уехать. Шмулик слышал, что вдова раввина собирается куда-то далеко, в Херсонскую губернию. У нее там сестра, которая пишет, чтобы она приехала. А раз едет вдова раввина, значит и Шмулик едет. Что он здесь будет делать один? Ему даже негде голову приклонить.
      Он, разумеется, едет ненадолго и во всяком случае не навсегда. Как только приедет на место, сразу сядет за изучение «каббалы». Постигнув тайну тайн, он вернется в Воронку и примется за дело—станет искать клад. Он не будет ни есть, ни пить сорок дней, каждый день будет читать по сорок глав из псалмов, а на сорок первый день тайком выберется из дому так, чтобы никто не заметил, отсчитает сорок раз по сорок, стоя на одной ноге сорок минут по часам.
      — А откуда у тебя часы?
      — Теперь их у меня нет, а тогда будут,
      — Где ж ты их возьмешь?
      — Где я их возьму? Украду. Какое тебе до этого дело?
      Шолом заглядывает своему товарищу в глаза. Шолом боится, нe обидел ли он его, не сердится ли он. Но Шмулик не такой товарищ, которого можно потерять из-за одного слова. И Шмулик не перестает рассказывать о том, что будет, когда они вырастут и станут взрослыми. Чего только не сделают они в этом городе, как осчастливят они воронковцев! Речь его льется, как масло, и тянется, словно сладчайший мед. И не хочется уходить домой в эту теплую летнюю, чарующую ночь. Но уходить нужно, нужно идти домой спать, иначе влетит. И друзья прощаются до завтра.
      Но прошло одно завтра, и второе завтра, и еще одно — а Шмулика нет! Где же он? Уехал вместе со вдовой раввина в Херсонскую губернию. Когда? Каким образом? Даже не простившись?!
      Растерянный, ошеломленный, остался Шолом один, один как перст. Уехал лучший друг, самый любимый, самый дорогой. Уехал! Почернел белый свет. Опустела жизнь: к чему жить, если нет Шмулика! Оставленный друг почувствовал странное стеснение в горле, защемило в груди. Забившись в угол, он долго-долго плакал.
      Как вы думаете: жив ли еще этот занятный паренек с мечтательными глазами, с милой чарующей речью, которая льется, как масло, и тянется, как сладчайший мед? Где он теперь и кто он такой? Проповедник? Раввин? Меламед? Купец? Лавочник? Маклер? Или просто бедняк, нищий и убогий? А может быть, его занесло в страну золота, в Америку, где он «делает жизнь». Или, быть может, он уже покоится там, где все мы будем покоиться через сто лет на радость червям.
      Кто знает, кто слышал что-нибудь о нем — откликнитесь!

8. МЕЕР ИЗ МЕДВЕДЕВКИ

      Новый приятель, умеющий петь. — Проказники-мальчишки из хедера играют в «театр». — Из босоногого сорванца вырастает знаменитый артист

      Долго печалиться и оплакивать своего утерянного друга Шолому не пришлось. Бог вознаградил его и вскоре послал нового товарища.
      Случилось это так: поскольку старый раввин умер и местечко осталось без раввина, Нохум Вевиков бросил все дела и отправился в соседнее местечко Ракитное, в котором жил раввин — знаменитость, по имени Хаим из Медведевки. Его-то Нохум Вевиков и привез в Воронку. Новый раввин привел в восторг все местечко. Ибо, помимо того что он был ученым талмудистом, богобоязненным человеком и сведущим в пении, он был еще и большим бедняком, а поэтому попутно взялся обучать старших детей уважаемых горожан.
      Тем не менее старому меламеду Зораху не отказывали — упаси бог! Как можно ни с того ни с сего отнять у человека хлеб? И Зорах остался учителем библии и письма (еврейского, русского, немецкого, французского и латинского, хотя ни сам учитель, ни дети не имели никакого представления о всех этих языках). Талмуду же обучались у нового раввина. И хотя Шолом, сын Нохума Вевикова, этот «бездельник», упорно не хотел расти, его все же приняли в старшую группу. Новый раввин, испытав его в Пятикнижии и в толкованиях к нему, потрепал Шолома по щеке и сказал: «Молодец парнишка». Отцу же он заявил, что грешно держать такого малого на сухой библии, нужно засадить его за талмуд *. «Ничего, ему не повредит!»
      Отец, понятно, был весьма горд этим, но малый радовался не столько талмуду, сколько тому, что сидит вместе со старшими. Он важничал и задирал нос.
      Реб Хаим, раввин из Ракитного, приехал не один, с ним было два сына. Первый, Авремл, уже женатый молодой человек с большим кадыком, обладал хорошим голосом и умел петь у аналоя; у второго, Меера, тоже был приятный голосок и большой кадык, но что касается учения—не голова, а кочан капусты. Впрочем, он был не столько туп, как большой бездельник. С ним-то вскоре и подружился наш Шолом. Мальчик из Ракитного, да еще сын раввина, — это ведь не шутка! К тому же Меер обладал талантом: он пел песенки, да еще какие! Однако был у него и недостаток—свойство настоящего артиста: он не любил петь бесплатно. Хотите слушать пение—будьте любезны, платите! По грошу за песню. Нет денег—и яблоко сойдет, по нужде—и пол-яблока, несколько слив, кусок конфеты—только не бесплатно! Зато пел он такие песни, таким чудесным голосом и с таким чувством,—честное слово, куда там Собинову, Карузо, Шаляпину, Сироте * и всем прочим знаменитостям!

      Выхожу я па Виленскую улицу,
      Слышу крик и шум,
      Ох, ох,
      Плач и вздох!..

      Мальчишки слушали, изумлялись, таяли от удовольствия — а он хоть бы что! Настоящий Иоселе-соловей. А как он пел молитвы! Однажды, когда учитель, отец его, раввин реб Хаим вышел на минутку из комнаты, Меер стал лицом к стене, накинул на себя вместо талеса скатерть и, ухватившись рукой за кадык, совсем как кантор, начал выкрикивать скороговоркой слова молитвы «Царь всевышний восседает», а затем закончил во весь голос: «Именем бога воззвал!» Тут-то и появился учитель:
      — Это что за канторские штучки? А ну-ка, выродок, ложись на скамейку, вот так!..
      И началась экзекуция.
      Но Меер из Медведевки отличался не только в пении, у него была еще одна страсть—представлять, играть комедии. Он изображал «Продажу Иосифа» *, «Исход из Египта», «Десять казней», «Пророк Моисей со скрижалями» и тому подобное.
      Вот он босой, с подвернутыми штанами, заткнув кухонный нож за отцовский кушак, изображает разбойника с большущей дубиной в руке. А глаза! Господи создатель—совсем как у разбойника! А Шолом играл бедного еврея. Опираясь на толстую палку с заменяющей горб подушкой на спине, в шапке, вывернутой наизнанку, пошел он, бедняга, просить милостыню и заблудился в лесу. Лес—это ребята. И Шолом-нищий ходит между деревьями, опираясь на свою палку, ищет дорогу и встречается с разбойником — Меером. Разбойник выхватывает из-за кушака нож и подступает к нему, распевая по-русски.

      Давай де-е-ньги!
      Давай де-е-ньги!

      Бедняк — Шолом слезно просит его сжалиться если не над ним, так над его женой и детьми. Она останется вдовой, а дети—сиротами. Разбойник Меер хватает его за горло, кидает на землю. Но тут приходит учитель—и начинается:
      — Ну, положим, этот, — он показывает на своего собственного сына, — так ведь он негодяй, бездельник, богоотступник. Но ты, сын Нохума Вевикова, разве он тебе ровня, этот выкрест!
      Наш учитель, раввин реб Хаим, был в какой-то степени провидцем: много лет спустя его сын, Меер из Медведевки, ставший знаменитым артистом Медведевым, действительно переменил веру. Впрочем, нужно сказать, что заповедь: «Чти отца своего»,—он выполнял, как добрый еврей, самым достойным образом: он купил дом в Ракитном для своего старого бедняка отца, «осыпал старика золотом», приезжал к нему каждое лето, привозил подарки для всей родни. И раввин реб Хаим, не знавший, что сотворил его сын, для того чтобы называться «артистом императорских театров», имел счастливую старость. Но возвращаемся снова к детству, когда Меер из Медведевки еще не предполагал, даже во сне не видел, что он будет когда-нибудь называться Михаилом Ефимовичем Медведевым и прославится на весь мир.

9. ПОТЕРЯН ЕЩЕ ОДИН ТОВАРИЩ

      Трясем грушу — получаем розги. — Учимся воровать. — Тышебов* у попа в саду. — Экзекуция

      Не удивительно, что приятели, Меер и Шолом, сильно привязались друг к другу. Между ними возникло некоторое родство душ, словно они предчувствовали общность своей судьбы. И предчувствие их не совсем обмануло. Лет двадцать спустя, когда они встретились (это было в Белой Церкви, Киевской губернии, как это мы дальше увидим), один из них был уже знаменитым артистом Медведевым, а другой писал фельетоны в журнале «Идишес фолксблат» под псевдонимом «Шолом-Алейхем».
      Но возвратимся снова к их детству, когда один из них назывался Меер из Медведевки, а другой—Шолом, сын Нохума Вевикова, и оба они бегали босиком по воронковским улицам вместе с другими детьми. Нужно сказать правду, друзья не проявляли большого рвения ни к науке, которую раввин Хаим из Медведевки вколачивал им а головы, ни к благочестию, которое он им прививал. Их больше привлекали иные занятия. Например, обрывать зеленый крыжовник, трясти грушу или сливу, пусть даже в собственном саду. Это доставляло им гораздо больше удовольствия, чем корпеть над талмудом, с усердием молиться или читать псалмы, чего требовал от своих учеников раввин Хаим.
      — Талмуд—не коза, никуда не убежит! Пропустишь молитву — бог простит, ну, а псалмы пусть читают старики.
      Так наставлял Меер из Медведевки своего приятеля, Шолома, и обучал его, как взобраться одним махом на самое высокое дерево или как подпрыгнуть и схватить вишневую ветку так, чтобы вишни сами в рот полезли. А если губы почернеют и по кончикам пальцев видно будет, что вы рвали вишни, — ну что ж! Высекут—только и всего.
      Быть высеченным в хедере было так обычно для ребят, что они даже не чувствовали никакого стыда, о боли и говорить нечего! Что за беда, если ты получишь от учителя порцию «макарон»! До свадьбы заживет. Стыдно было только тому, кто уже был женихом. Да и то боялся он лишь одного, как бы об этом не проведала невеста; и не столько невеста, как ее подружки, которые потом будут дразнить: «Жених с поротым… извините!»
      Меер еще не был женихом и ничего не боялся. Поэтому он и вел своего товарища по «праведному пути»: учил его комкать молитвы, таскать в лавке из-под носа у матери рожки, конфеты, деревенские пряники и другие лакомства. Это не называлось, упаси бог, воровать, а только «брать», — за это на том свете не карают…
      Все, вероятно, сошло бы гладко, если бы с Меером не стряслась беда: бедняжка, одолев забор, забрался в поповский сад и насовал за пазуху груш. Но тут его увидела в окно поповна. Выскочил поп с собакой и поймал его. Собака порвала Мееру, простите за выражение, штаны, а поп сорвал с него шапку, затем отпустил на все четыре стороны.
      И это было бы небольшим несчастьем, не случись оно в тышебов. Как! Все евреи ходят разутые, в одних чулках, рыдают, оплакивают разрушение храма, а он, сынок раввина Хаима, разгуливает без шапки и в разодранных штанах!
      Экзекуция, которую выдержал бедняга, не поддается описанию в наш век чистого прогресса. Но это бы с полбеды. Главное, что Шолома забрали из хедера, а глядя на Нохума Вевикова, и другие отцы забрали своих детей. И бедняга раввин остался без приработка. Профессии же раввина и кантора приносили малый доход. Таким образом он был вынужден возвратиться в Ракитное. Местечко снова осталось без раввина.
      Однако не беспокойтесь—ненадолго. Нохум Вевиков привез из Борисполя нового раввина, молодого, по имени Шмуел-Эля, который тоже был человеком знающим, хорошо пел и к тому же мастерски играл в шахматы. Одним лишь недостатком обладал этот Шмуел-Эля. Он был немного интриганом и льстецом, к тому же любил, когда никто не видит, поболтать с молоденькой женщиной.
      Вот так наш герой потерял второго товарища.

10. ПРИЯТЕЛЬ СЕРКО

      Собака мудрая и благовоспитанная. — Сострадание к живому существу. — Оборотень. — Верный товарищ

      Я думаю, по одному имени уже нетрудно догадаться, что «Серко»—не человек, а пес, самый обыкновенный серый пес, почему его и назвали Серко.
      Я говорю: обыкновенный пес, но вынужден тут же оговориться—нет, не обыкновенный, как мы в этом скоро и убедимся. Но прежде нужно в нескольких словах рассказать биографию этого пса. Откуда у еврея пес? История такова.
      Когда Нохум Вевиков приехал из города в местечко и принял «почту», почтовый двор со всем инвентарем, во дворе оказалась и собака, совсем еще молодая, но очень понятливая, смышленая, настолько смышленая, что сразу же признала новых хозяев. Это во-первых. А во-вторых, к евреям она питала особое уважение, не кидалась на них, упаси бог, подобно другим, которые свирепеют, как только завидят длиннополый сюртук.
      Само собой понятно, что новым хозяевам Серко не навязывал своего общества, в дом и носа не показывал. Очевидно, ему своевременно намекнули поленом по голове, что в еврейском доме собаке не место. Путь в кухню тоже был ему закрыт. Кривая Фрума отвадила его всего лишь одним горшком кипятку, которым она вполне добродушно, даже посмеиваясь, обдала его однажды в канун субботы.
      Ax, эта Фрума! Злодейское сердце было у девки! Она не выносила ни кошек, ни собак. Однажды Шолом с трудом вызволил из ее рук кошку, которую она привязала к ножке стола и так немилосердно колотила веником, что крики несчастного создания возносились к небу.
      — Фруменю, голубушка, сердце мое, что ты делаешь? Жалко ведь! Бог тебя накажет! Лучше бей меня, меня бей, только не кошку! — умолял Шолом, подставляя деспотической девице собственную спину. Опомнившись, Фрума сама увидела, что слишком жестоко обошлась с кошкой, стала отливать ее холодной водой и еле-еле отходила животное.
      И все это произошло, думаете, из-за чего? Из-за пустяка. Кошка облизывалась, и Фрума решила, что «лакомка» (иначе она ее не называла) стащила что-то со стола. С чего бы это кошке ни с того ни с сего облизываться? Фрума всех и каждого подозревала в чем-либо: если это кошка, значит лакомка, собака—пакостница, мужик—вор, ребенок—свинтус… И так все, весь мир! Но вернемся к Серко.
      Изгнанная с позором из дому и из кухни, другая собака на его месте наверняка ушла бы со двора — живите себе сто двадцать лет без меня! Но Серко был не таков. Зная, что ему грозит смерть, он и то не ушел бы. Здесь он родился, здесь и околеет. Тем более что у него были такие заступники, как хозяйские дети. Он снискал расположение в их глазах, хотя Фрума всячески и старалась его опозорить. Многие собаки позавидовали бы харчам и обращению с ним ребят. Они выносили ему в карманах все, что могли найти самого лучшего и самого вкусного в доме. Понятно, тайком, чтобы никто не видел и даже не заподозрил, потому что это могло плохо кончиться и для детей и для собаки. Серко точно определял время завтрака, обеда и ужина и высматривал, когда ему вынесут лакомый кусочек. Он даже знал, что у кого в кармане, и тыкался туда мордой. Мудрая собака!
      А фокусы, которым его научили ребята! Например, ему клали на кончик носа обглоданную косточку или кусок хлеба и говорили: «Не рушь!» (понятно, с собакой не говорят по-еврейски). И Серко был готов терпеливо ждать сколько угодно, пока не услышит долгожданное: «Гам!» Тогда он подпрыгивал и—готово!
      В долгие зимние вечера Серко никак не мог дождаться своих приятелей. Постоянно часов в девять вечера он появлялся под окном хедера и начинал скрести лапами по замерзшим стеклам в знак того, что надо закрывать книги и идти домой ужинать. Учителю Серко служил чем-то вроде часов. «Ваша собака,—говорил он,—не иначе как оборотень»,— и отпускал ребят, которые, взяв свои фонарики из промасленной бумаги, шли домой, весело распевая залихватские «солдатские» песни:

      Раз, два, три, четыре,
      Пойдем, пойдем на квартиры,
      Ахтыр-быхтыр колышка,
      Восемь денег, рябочка…

      Или:

      Пора, пора!
      Пора выбираться
      И со всеми господами
      Распрощаться пора!

      Серко бежал впереди и от избытка чувств прыгал, катался по снегу. И все это в надежде на хлебные корки и обглоданные кости, которые достанутся ему после ужина. Мудрая собака!
      Сколько раз случалось, на сердце у героя грустно, тоскливо—дома дали взбучку, в хедере еще добавили. Шолом забирался в глубь сада, а с ним и Серко. Там, за плетнем, на куче мусора он садился со своим верным другом, который тянулся к нему мордой, заглядывал заискивающе в глаза, как провинившийся человек. «Чего он смотрит? — размышлял Шолом.—О чем думает в эту минуту? Понимает ли все, как человек? Имеет ли он душу, подобно человеку?» И ему приходили на ум слова учителя: «Собака эта — оборотень». А царь Соломон в Экклезиасте * сказал: «И нет у человека преимущества пред скотом». «Но если нет преимущества, почему же Серко— собака, а я—человек?»—думал Шолом, глядя с состраданием и в то же время с уважением на собаку. А собака глядела на него, как равная… Собака—друг! Дорогой, преданный друг Серко!

11. ТРАГЕДИЯ СЕРКО

      Гнусный поклеп. — Страдания невинной собаки.—Горькие слезы

      Не будет преувеличением, если я скажу, что Серко был умный пес, хорошо понимавший, кто его больше всех любит, и поэтому не удивительно, что он привязался к автору этой книги больше, чем к другим ребятам. Серко безмолвно заключил с ним дружеский союз и любил его самоотверженно, был готов пожертвовать собой для своего друга и господина. Бессловесная тварь, он не мог высказать свои чувства, передать их словами и выражал свою преданность по-собачьи, прыгая, визжа и кувыркаясь по земле на свой, собачий манер. Достаточно было одного слова, стоило его другу и господину приказать: «На место!» — и Серко, послушно удалившись, ложился смирно, как котенок, и только одним глазком следил за тем, что делает его господин.
      Между «господином» и «рабом» была нежная любовь, и «господин» никак не мог себе представить, что с ним будет, если Серко вдруг не станет. Как это не станет? Возможно ли? Серко ведь не человек, который может навсегда уехать, даже не попрощавшись. Сколько раз крестьяне пытались заманить Серко к себе в деревню—разве он не прибегал наутро, запыхавшийся, с высунутым языком, не катался по земле, не кидался на шею своему господину, не визжал и не лизал воротник! Можно было поклясться, что слезы стоят у него в глазах!
      И все же… и все же настал день, мрачный, тяжелый день, когда добрый, верный Серко ушел, ушел навсегда, навеки и так неожиданно, так нелепо, так трагично.
      Случилась эта печальная история летом, в месяц тамуз*. Было исключительно жаркое лето, без дождей, люди изнывали от зноя. А ведь известно, что в сильную жару собаки опасны—они бесятся.
      По местечку пошел слух, что взбесилась какая-то собака и искусала нескольких собак, каких—неизвестно. Жителей охватил ужас, и они стали принимать меры, чтобы предохранить малых детей,—а вдруг кого-нибудь из них, упаси бог, искусает бешеная собака.
      Меры эти заключались в том, что детей отводили к старому знахарю Трофиму, у которого были острые ногти. Своими ногтями он «вытаскивал синих собачек» из-под языка у детей и делал это так искусно, что дети ничего не чувствовали. Операция, конечно, не столь опасная, но особого удовольствия это не доставляет, когда лезут к вам в рот и ногтями ищут «синих собачек» под языком…
      Потом принялись за городских собак. Привезли бог знает откуда двух собачников, вооруженных толстыми веревками и железными крючьями. И они принялись за работу. В один день эти палачи уничтожили до двух десятков собак. Они на глаз определяли, какая собака бешеная и какая здоровая. Кто мог ожидать, что жребий падет и на доброго, умного, смирного Серко.
      Можно предполагать, что собачники получали от города плату с каждой пойманной собаки. А если так, то вполне вероятно, что среди убитых было немало невинных жертв, и Серко был одной из первых.
      Об этом несчастье дети узнали, возвратившись из хедера домой уже после того, как оно свершилось. Они устроили в доме настоящий бунт: «Серко? Как можно было это допустить?»
      Бунтовщиков, понятно, быстро утихомирили. «Как это школьники смеют думать о собаках!» Их угостили хорошими оплеухами, вдобавок пожаловались учителю и попросили, чтобы он не пожалел розог на закуску. И учитель оказал им эту любезность—не пожалел розог. Ох, каких розог!
      Но все это пустяки в сравнении с гибелью бедняги Серко, пострадавшего ни за что ни про что.
      Больше всех убивался тот, кто сильнее всех любил Серко—автор этих строк. Несколько дней подряд он ничего не ел, несколько ночей не спал, ворочался с боку на бок, вздыхал и стонал в тишине. Он не мог простить злым, скверным людям, у которых нет ни малейшей жалости, ни капли сострадания к живому существу—никакой справедливости. И он долго, долго думал о разнице между собакой и человеком, о том, почему собака так предана человеку, а человек казнит ее. И снова вспоминался ему Серко, его умные, добрые глаза, и Шолом припадал лицом к подушке и орошал ее горькими слезами…

12. АНГЕЛ ДОБРА И ДУХ ЗЛА

      Доносчик курносый Ойзер. — Множество опекунов. — Субботние угощенья бабушки Минды. — Любители нравоучений и проповедники морали

      Мальчик, возможно, и забыл бы о том, что у него был друг—собака, если бы ему не напоминали об этом на каждом шагу: «Серко велел тебе кланяться…» При этом не упускали случая прочитать ему нравоучение, пусть запомнит на будущее. Нравоучения эти были для него тягостней пощечин. Недаром говорят: поболит—пройдет, а слово западет. Тем более что здесь было и то и другое — и оплеухи и поучения. Поучения сыпались со всех сторон. Поучал всякий, кому не лень, и все добрым словом. Казалось бы, какое дело синагогальному служке, как молится сын богача! И что ему до того, что сын богача смотрит в окно во время «Восемнадцати благословений»? А сын богача, думаете, зря смотрит в окошко? Молитва молитвой, но как упустить такое интересное редкостное зрелище—погоню собаки за кошкой. Стоит посмотреть на эту поучительную сценку. Кошка взъерошилась и летит как стрела—собака за ней. Кошка на плетень — собака за ней. Кошка с плетня — собака за ней. Кошка в сточную канаву—собака вслед. Кошка на крышу, а собака—дудки! Стоит собачье отродье дурак дураком, облизывается и думает, верно, про себя: зачем это мне, собаке, гоняться за кошкой, которая мне вовсе не ровня, и какие у меня там дела на крыше?..
      — Вот так-то мальчик стоит на молитве? — говорит служка Мейлах и дает нашему герою подзатыльник.—Погоди, бездельник, я уж расскажу отцу!..
      Или, к примеру, какое дело курносому банщику Ойзеру (он был когда-то сапожником, но к старости ослабел и нанялся в банщики), что мальчики Нохума Вевикова катаются с горы на собственном заду и протирают штаны? Так нужно же было ему однажды увидеть это из своей бани и напуститься, шепелявому, на ребят:
      — Выродки, лодыри! Сто чертей вашему батьке! Новые фтаны вы превраффаете в ничто! Разбойники! Вот я сейчас побегу в хедер и пожалуюсь учителю!
      Жаловаться учителю—это не только богоугодное дело, но долг каждого человека; у всякого есть дети, и никто не может поручиться, какими они вырастут. Поэтому надо за ними хорошенько приглядывать и действовать хоть бы словом, если нельзя пустить в ход руки. Вот почему у детей было так много наставников и опекунов. Они выслушивали столько выговоров, нравоучений, наставлений, что у них постоянно шумело в ушах: «Жжж… этого не делай! Жжж… здесь не стой! Жжж… туда не ходи!» Все жужжали: отец, мать, сестры, братья, учитель, служанка, дяди и тетки, бабушки и главным образом бабушка Минда, которая заслуживает быть упомянутой особо.
      Бабушка Минда была высокая, ладная, несколько франтоватая и страсть какая набожная. Ее главным занятием было наблюдать за внуками, чтобы они росли в благочестии. Послюнив пальцы, она приглаживала им пейсы; чистила и оправляла на них костюмчики, следила за тем, как они молятся, читают ли молитву после обеда и перед сном. Все ее внуки должны были приходить к ней в субботу днем, пожелать ей доброго здоровья, рассаживаться смиренно вдоль стены и ждать субботнего угощенья. Угощенье это трудно назвать щедрым, но зато оно всегда подавалось на чистых сверкающих тарелочках: яблоко, персик, рожок, винная ягода или две-три сухих изюминки. Наставления при этом сыпались без конца. И все они сводились к тому же: нужно слушаться отца, мать и почтенных набожных людей, нужно быть благочестивым. Бог накажет за самую малость—за то, что не молишься, не слушаешься, не учишься, за шалости, за дурные мысли и даже за пятнышко на одежде. После всего этого ни яблочко, ни персик, ни рожок, ни винная ягода, ни ссохшиеся изюминки не лезли в горло.
      Но бабушкины поучения ни в какое сравнение не могут идти с тем потоком назиданий, который учитель низвергал на своих учеников по субботам, перед вечерней молитвой. Слезы рекой текли из глаз мальчиков—так ясно и ощутимо изображал он ангела добра и духа зла, ад и рай и как ангел загробного мира швыряет грешников с одного края вселенной на другой. Милли… миллионы бесов, духов, нечистых копошились у ног учеников. Даже под ногтями у них учителю чудились черти. Он был уверен, что каждый из его учеников попадет в преисподнюю, ибо если и встретится один безгрешный, который молился, читал священные книги и делал все по велению ангела добра, то он все же, послушный духу зла, грешил мыслью, а если не мыслью, то во сне, в сновиденьях своих грезил о запретном…
      Словом, не было никакой возможности укрыться от истребителя всего сущего, злого духа, хоть ложись и помирай. А тут как назло хочется жить, озорничать, смеяться, лакомиться и, проглотив побыстрей молитву, думать именно о запретном… И это уже было делом злого духа, у которого довольно подручных для того, чтобы завлечь невинного в свои сети. Ну, а кто к нему попался — идет за ним, как теленок, и делает все, что он прикажет. И такое уж счастье этому злому духу, что его слушаются гораздо охотней, нежели ангела добра. Не помогают тут никакие нравоучения и проповеди. Наоборот, чем больше старается ангел добра, тем упорнее действует дух зла. Страшно сказать, но мне кажется, не будь ангела добра, духу зла нечего было бы делать…

13. ВОРОВСТВО, ИГРА В КАРТЫ И ПРОЧИЕ ГРЕХИ

      Дети помогают матери на ярмарке. — Игра в карты в честь хануки. — Перл, сын вдовы, учит нас воровать. — Негодный малый

      С детьми Нохума Вевикова дух зла обошелся очень жестоко. Мало того что сорванцы комкали молитвы, пропускали больше половины, а бабушке лгали, будто сверх положенного они прочитали еще несколько псалмов,—они научились еще и воровать, таскать лакомства, играть в карты и всяким другим грешным делам… Дошли они до этого, понятно, не сразу — одно влекло за собой другое, как сказано в писании: «Грех порождает грех».
      Я, кажется, уже рассказывал вам, что воронковцы кормились благодаря крестьянам и зарабатывали преимущественно во время больших ярмарок—«Красных торгов», как их называли. Этих ярмарок воронковцы дожидались с нетерпением. В это время они суетились вовсю, делали дела, зарабатывали деньги. А тем временем покупатели воровали,—впрочем, большей частью женщины. И не укрыться, не уберечься от них! Только вытряхнешь у одной из рукава платок или ленту, как уже другая стащила из-под носа сальную свечу или рожок. Что делать? И Хая-Эстер, жена Нохума Вевикова, нашла выход: она поставила своих детей в лавке следить за ворами. Ребята следили усердно и зорко: они не только набивали полные карманы рожков, табаку, орехов, сушеных слив, но еще подбирались и к зеленой шкатулке, где лежала выручка; в то время как мать разговаривала с покупательницей, они опускали в карманы несколько монет — какие-нибудь круглые пятаки, а потом тратили их в хедере на блины, коржики, маковки, вареный горох, семечки или же проигрывали в карты.
      Игра в карты была болезнью, эпидемией во всех хедерах; начиналась она в праздник хануки* и не прекращалась потом всю зиму. Известно, что в дни хануки сам бог велел играть. Кто играл в юлу*, кто в карты. Правда, это не были настоящие, печатные карты, речь идет о самодельных еврейских картах, об игре в «тридцать одно». Но какая разница—тот же соблазн, тот же азарт. Когда наступала ханука, учитель не только разрешал играть в карты, но и сам принимал участие в игре и был рад, если ему удавалось выиграть у своих учеников ханукальные деньги. А проиграть учителю ханукальные деньги было удовольствием, честью, радостью. Во всяком случае, лучше проиграть учителю ханукальные деньги, чем быть им высеченным,—с этим как будто согласится всякий.
      Но как только ханука уходила — тут тебе конец празднику, конец картам! Учитель строго-настрого предупреждал: «Берегитесь!» И если кто осмелится прикоснуться к картам, упомянуть о картах или даже подумать о них, быть тому наказанным — он будет высечен.
      Учитель, видимо, и сам был когда-то порядочным сорванцом и поигрывал в картишки не только в честь хануки, иначе откуда бы пришли ему в голову подобные мысли? Так или иначе, ученики всю зиму после хануки играли в карты еще более азартно, еще с большим рвением, чем в дни хануки. Проигрывали завтраки и обеды, проигрывали наличные, когда же не было денег, а ведь играть хотелось, находили всякие способы, чтобы раздобыть их. Кто добирался до кружки Меера-чудотворца* и навощенной соломинкой вытаскивал из нее по одному омытые слезами гроши, которые мать спускала туда каждую пятницу, перед молитвой над свечами; кто ухитрялся выгадать несколько грошей «комиссионных», когда его посылали на рынок с каким-нибудь поручением; а кто просто подбирался к отцовскому кошельку или к маминому карману и ночью, когда все спали, вытряхивал оттуда, сколько удастся. Все это делалось в величайшем страхе, с огромным риском. И все уходило на карты, на «тридцать одно».
      Вопрос заключался лишь в том—где и когда играть, как устроиться, чтобы не узнал учитель. Об этом уже заботились ребята из старшей группы, такие, как Эля, сын Кейли,—уже жених, рыжий, с серебряными часами, и Берл, сын вдовы, толстогубый парень с удивительно крепкими зубами, которыми можно грызть железо. У него уже пробивалась бородка,—и он сам был в этом виноват, потому что курил. Так объяснял сам Берл. «Вот вам доказательство, — говорил он, — попробуйте сами, начните курить—и у вас вырастет борода». И он шутки ради научил своих товарищей курить, не только курить, но подсказал им также, как раздобывать «материал» для курения. То есть попросту научил их воровать. Понятно, за учение Берл получал плату табаком и папиросной бумагой.
      У Берла была своя система: кто слушался его, приносил табак и папиросную бумагу, был славным парнем, хорошим товарищем, тот же, кто боялся или не умел воровать,—считался у него размазней, слюнтяем и исключался из товарищества. И если ему особенно не везло, он еще бывал бит рукою того же Берла. Поссориться с Берлом или пожаловаться на него не имело никакого смысла, пришлось бы выдать себя с головой—и на это ни у кого не хватало смелости. И ребята делали все, что Берл приказывал, погружаясь вместе с ним все глубже и глубже в трясину. Бог знает, к чему бы это привело, если бы самого Берла не постиг печальный конец, да такой, что и в голову не сразу придет. А ребята по молодости своей и невинности толком даже не поняли, что тут произошло. Они только знали, что случилась история в пятницу. Парня поймали у бани, когда он, выставив кусочек стекла, подглядывал одним глазком, как моются женщины.
      Боже, что творилось в местечке! Мать Берла, вдова, упала в обморок, его самого забрали из хедера, не пускали в синагогу, ни один мальчик из хорошей семьи не смел встречаться с этим «вероотступником». Так прозвали его тогда. И как видно, чтобы оправдать это прозвище, Берл впоследствии, после смерти матери, крестился и пропал бесследно.

14. ФЕЙГЕЛЕ ЧЕРТ

      Сорванцы кaютcя. — Не девушка, а черт. — Ведьма, которая щекочет

      Все же не следует думать, что дух зла постоянно брал верх, а ангел добра всегда оказывался побежденным. Не нужно забывать, что существует месяц элул, дни покаяния, Новый год, Судный день и вообще молитвы, посты и всякое другое самоистязание, которое придумали для себя благочестивые евреи. Невзирая на мелкое воровство, картежную игру и прочие мальчишеские прегрешения, можно с уверенностью сказать, что средний из братьев, Шолом, был по-настоящему благонравным и богобоязненным, он не раз давал себе слово исправиться и когда вырастет, если богу будет угодно, стать праведным и благочестивым, как наставляла его бабушка Минда, учитель и все добрые, почтенные люди.
      Часто случалось, что во время молитвы он плакал, бил себя в грудь, отдалялся от старших братьев и от товарищей-озорников, которые подговаривали его делать дурное. Но настоящим кающимся грешником он становился, когда приходили дни суда и покаяния.
      Быть праведным и благочестивым вообще очень отрадно и приятно. Но тот, кому когда-либо приходилось каяться, согласится, что на свете нет ничего лучше. Кающийся—это человек, который примиряется с богом, преодолевает в себе дух зла и соприкасается с богом. Посудите сами, что может быть лучше примирения! Что может быть слаще победы! Что может быть прекрасней, чем божья благодать! Кающийся чувствует себя сильным, чистым, свежим, заново рожденным и может смело смотреть всем в глаза. Как хорошо, как чудесно быть кающимся грешником!
      Как только наступал месяц элул и слышался первый звук рога*, герою этого жизнеописания казалось, что он видит духа зла связанным, поверженным в прах, умоляющим, чтобы его не слишком топтали ногами. А Новый год! А Судный день! А испытания трудного поста! Чувствовать голод, смертельную жажду и держаться наравне со взрослыми—во всем этом была такая сладость, такая красота, оценить которую может только тот, кто верует или хоть когда-нибудь веровал. Какое удовольствие может сравниться с тем наслаждением, которое испытывал Шолом к исходу Судного дня, когда, голодный и усталый, но зато очищенный от грехов и с просветленной душой, он выходил из синагоги и, предвкушая райский вкус ржаной коврижки, смоченной в водке, торопился домой, и вдруг… стоп! В чем дело? Прихожане остановились, чтобы приветствовать новолуние… Мы таки порядком устали и проголодались, но это ничего не значит. «Твою луну, отец небесный, мы все же благословим».
      Ах, как приятно быть кающимся грешником! Но дух зла—пропади он пропадом!—сатана-погубитель всюду вмешивается и все портит. На этот раз сатана появился в образе деревенской девушки с вьющимися волосами и зелеными глазами. Откуда взялась эта девушка, вы сейчас узнаете.
      В дни постов и покаяний, таков был старинный обычай, деревенские евреи, «праздничные гости», как их называли, съезжались из окрестных деревень в местечко Воронку. Каждый хозяин принимал своего постоянного праздничного «гостя» и «гостью». Гость Нохума Вевикова—Лифшиц из Глубокого—приходился ему дальним родственником. Это был набожный человек с широким лбом, лбом мудреца, хотя в действительности он умом не отличался. И жена была набожная — горячая молельщица и любительница нюхать табак. Детей они не имели, но жила у них служанка—сирота, дальняя родственница, по имени Фейгл. Ребята же называли ее по-иному—Фейгеле-черт, потому что это была не девушка, а огонь, бес, девчонка с мальчишескими повадками, любившая шалить с ребятами, когда никто не видит, рассказывать им сказки, петь песенки, большей частью не еврейские.
      Однажды, в теплую, светлую ночь праздника кущей, она пробралась к месту, где спали мальчики (из-за «праздничных гостей» детей уложили спать во дворе), уселась возле них полураздетая и, расплетая косы, принялась рассказывать удивительные сказки. Это были не те сказки, какие рассказывал Шолому друг его Шмулик. Фейгеле рассказывала про чертей, духов, бесов, которые причиняют человеку всякие неприятности,—выворачивают одежду наизнанку, переставляют мебель, перелистывают книги, бьют посуду, таскают горшки из печи, словом, делают всякие непотребные вещи. И о колдунах она рассказывала и о ведьмах; ведьма, если захочет, говорила Фейгеле, может целую сотню людей замучить щекоткой.
      — Щекоткой? Как так щекоткой?
      — Вы не знаете, что такое щекотка? Вот я вам покажу, как щекочет ведьма.
      И Фейгеле-черт с распущенными волосами кинулась показывать, как щекочет ведьма. Сначала мальчики смеялись, потом стали отбиваться, бороться с ней. Они вцепились ей в волосы и надавали тумаков, как полагается. Фейгеле делала вид, будто защищается, но видно было, что это доставляет ей удовольствие—она принимала удары и напрашивалась на новые… Лицо ее пылало. Глаза (светло-зеленые кошачьи глаза) блестели. При свете луны Фейгеле казалась настоящей ведьмой. Но хуже всего было то, что ведьма не только поборола всех ребят, но каждого из них обнимала, прижимала к груди и целовала прямо в губы…
      Счастье, что дело происходило до «гойшано-рабо»*, когда судьба человека еще не подписана на небесах и можно упросить создателя не посчитать эти невольные поцелуи и объятия слишком большим грехом, сам бог свидетель, грех был не намеренный, а случайный… Откуда же взялась Фейгеле-черт? Что это было за существо—дух, бес, оборотень? Или же сам сатана в образе женщины явился, чтобы довести невинных детей до такого грехопадения — до поцелуев, против собственной воли, с девушкой.

15. БЕС

      «Домовой», творящий пакости. — Бес поймет. — Распущенную девчонку выдают замуж, и она превращается в праведницу

      Кем была в действительности Фейгеле-черт, вскоре выяснилось, да таким удивительным образом, что об этом стоит рассказать.
      В ту же зиму, под праздник хануки, приехал к нам Лифшиц из Глубокого с новостью—в доме у него завелся бес, «домовой», который отравляет ему существование. Вначале этот бес, рассказывал Лифшиц, только потешался над ним — каждую ночь перелистывал фолианты талмуда, рвал молитвенники, библию, переворачивал тарелки в буфете, бил горшки, кидал в помойную лохань мешочек с филактериями и разрисованный мизрох* и поворачивал портрет Моисея Монтефиоре* лицом к стене—и скажите, хоть бы малейший шорох! Позже бес стал выворачивать и опустошать карманы, таскать мелочь из ящиков стола; стащил и заткнул куда-то женин жемчуг. Чистое несчастье! И вот Лифшиц приехал к своему родственнику, Нохуму Вевикову, за советом,—что делать? Заявить ли в стан? Съездить ли к тальненскому праведнику? Или совсем покинуть Глубокое?
      Выслушав эту историю, Нохум Вевиков задал Лифшицу только один вопрос: где спит служанка и какая она с хозяйкой? Лифшиц даже обиделся. Во-первых, Фейгеле — их родственница, бедная девушка, которую жена собирается, наделив приданым, выдать замуж. И живется ей у них как нельзя лучше. Во-вторых, спит она как убитая, где-то там в кухне, за запертой дверью.
      — Нет ли у нее знакомых в деревне?—опять спросил его Нохум, и тогда Лифшиц, уже возмущенный, раскричался:
      — Откуда могут у нее взяться знакомые в деревне? Уж не думаешь ли ты, что бес этот — сама Фейгеле?
      — Боже сохрани!—ответил Нохум Вевиков и, посмеявшись над своим глупым родственником, попытался убедить его в том, что ни бесов, ни домовых вообще не существует.
      Лифшиц, однако, и слушать не хотел. Чтоб ему довелось так ясно услышать рог мессии*, клялся он, как он своими ушами слышал ночью сопение какого-то живого существа и царапанье ногтей. А наутро в кухне, на посыпанном песком полу, видны были какие-то странные следы, вроде куриных лапок.
      Увидев, с кем имеет дело, Нохум Вевиков повернул, как говорится, дышло в обратную сторону. Вполне возможно, что бес этот и в самом деле бес. Но ему все же хотелось бы самому убедиться… Если Лифшиц ничего не имеет против, он поедет с ним в деревню и посмотрит собственными глазами. А если уж ехать, то пусть поедет с ним и младший брат — Нисл Вевиков, он же Нисл Рабинович.
      — Наш Нисл,—сказал Нохум,—ловкий малый, человек крепкий, сильный. Он уже однажды надавал пощечин становому приставу и поэтому с божьей помощью справится и с бесом. Значит, едем?
      — С большим удовольствием!—ухватился Лифшиц за предложение Нохума Вевикова. Плотно закутавшись в теплые енотовые шубы, все трое уселись в широкие сани и покатили к Лифшицу в Глубокое. Приехали они в деревню под вечер. Дорогих гостей приняли очень радушно, приготовили в их честь молочный ужин, во время которого беспрерывно толковали о поселившейся в доме нечистой силе.
      Когда Фейгеле начала подавать к столу, Нохум завел разговор о том, что он и его родня—все Рабиновичи—с детства отличаются удивительно крепким сном, хоть выноси их вместе с кроватью, хоть стреляй из пушек. И они не боятся никаких духов, бесов, домовых, хотя везут с собой деньги: они ведь не дураки—деньги зашивают, извините, в белье, которое они с себя не снимают. Да и вообще они не верят в нечистую силу. Глупости! Обманщики выдумали, а глупцы верят им.
      Тогда Лифшиц наивно заметил, что было бы очень кстати, если бы бес взялся за них нынешней ночью, пусть знают, чем это пахнет. В подобных разговорах прошел весь вечер; подали вино, и оба брата, притворившись подвыпившими, легли стать и погасили свет. Гости скоро дали о себе знать мощным храпом; храпели один другого громче—целый концерт задали.
      В полночь раздался крик, послышался шум драки; кричали по-русски и по-еврейски. Лифшицы вскочили в тревоге, зажгли огонь, и глазам их представилась такая картина: у Нохума в руках билась связанная Фейгеле-черт, а Нисл — богатырь-мужчина, боролся с Хведором, волостным писарем, который ему в кровь искусал руки. Но Нисл крепко держал его, связал, как барана. Рано утром их обоих—служанку Фейгеле и писаря Хведора — отвели в волость. Там поставили два ведра водки и пришли к такому решению: так как Хведор — сам волостной писарь, пусть он покается и отдаст все, что с помощью Фейгеле стащил у Лифшицев, тогда ему только немного всыплют для порядка, и молчок. А к девушке приступили с добрыми речами — передавать ее в руки властей никто не собирается, хотя она и дьявол, каналья, хуже вероотступника. От нее требуется только одно, чтобы она сказала, где находится жемчуг и все остальные вещи. Тогда, ей это твердо обещают, ее повезут в город и немедленно выдадут замуж самым наилучшим образой, с музыкантами, с приданым, со свадебным ужином, как приличную честную девушку. И ни одна душа ничего не узнает, даже петух не прокричит!
      Так все и вышло. В женихи дали ей парня хоть куда. Звали его Мойше-Герш, и был он дамским портным. Рабиновичи были сватами и шаферами. На свадьбу собрался весь город, пришло и «начальство». Выпили огромное количество вина и пива, а Нисл Рабинович плясал, всем на удивление, со становым приставом.
      После свадьбы не узнать стало Фейгеле: набожна, как раввинша, на мужчин и глаз не подымет, а мальчишек Нохума Вевикова она точно никогда и не видала. Когда в городе с кем-нибудь приключалась беда, Фейгеле одной из первых вызывалась обойти дома с платком в руках для сбора пожертвований. Ну, а если женщина добродетельна и благочестива, то против нее ничего не скажешь! Однако ее девичье прозвище—Фейгеле-черт—осталось за ней навсегда.. Об этом позаботились дети Нохума Вевикова и больше всех—средний сын, самый большой проказник, автор настоящей книги.

16. РОДНЯ

      Три брата — три различных типа. — «Дело с «казной».— Дядя Пиня пляшет «На подсвечниках»

      У Нохума Вевикова, отца героя этого повествования, было два брата: Пиня Вевиков и Нисл Вевиков — тот самый, о котором упоминалось выше. И замечательно, что каждый из братьев был особого склада и ни капли не походил на другого. Старший — Нохум Вевиков — объединял в себе, как мы уже знаем, хасида и ревнителя просвещения, философа и молельщика, знатока талмуда и острослова. Характером он обладал тихим, замкнутым и несколько мрачным. Другой — Пиня Вевиков — отличался благочестием и носил длиннейший талескотн.* Это был красавец мужчина, с красивой бородой и смеющимися глазами. По натуре он был очень живой, общительный, во всяком деле советчик; славился он еще и как мастер по части обрезания — не из-за денег, боже упаси! — а просто из любви к богоугодному делу. Одним словом, это был шумный человек, вечно занятый чужими делами, спорами, конфликтами, третейскими судами, тяжбами вдов, сирот и просто бедняков. А обязанности старосты в синагоге, в молельне, в погребальном братстве, в обществах любителей мишны и псалмов! Все эти дела были ему, пожалуй, дороже собственной удачи на базаре или на ярмарке. Ему уже не раз приходилось расплачиваться за них. Но если это угодно богу, — ничего не попишешь! Ведь чем сильней страдаешь, тем выше заслуга перед создателем, и жаловаться тут не приходится, иначе заслуга не в заслугу.
      Припоминается, например, такая история. Как-то должны были состояться торги на откуп почты. Конкуренты предложили будущему содержателю почты поделить между ними известную сумму, для того чтобы они не сорвали ему дела: они не будут набивать цену, и он не потерпит убытка. Но ведь конкурентам доверять нельзя, поэтому деньги решили передать в надежные руки. А кто надежнее Пини Вевикова? Оставили у него деньги и отправились на торги. Но тот, кто оставил этот залог, подстроил штуку: он сделал вид, будто вовсе отказывается от торгов, забрал деньги и показал всем кукиш. Конкуренты, конечно, донесли куда следует. И тогда взялись сначала за того, кто дал деньги, а затем и за второго, который принял их на хранение: «Простите, уважаемый, что за история у вас произошла?» И бедный Пиня Вевиков рассказал все, как было. Его судили за обман «казны», и счастье еще, что он не попал в тюрьму, а отделался денежным штрафом.
      Вы думаете, что это проучило его? Ошибаетесь.. Чужие заботы—все, что пахнет общиной и благом для ближнего, — так и остались для него важнее собственных дел. О том, что он готов бросить базар или ярмарку, чтобы поспеть к обряду обрезания, и говорить нe приходится, недаром ведь он считался мастером этого дела. А выдать замуж убогую сироту и плясать всю ночь с ее бедными родственниками,—это ведь наверняка доброе дело, которое не так уж часто попадается.
      Заговорив о танцах, трудно удержаться и не выразить изумления по поводу его таланта. Откуда взялось у такого богобоязненного еврея умение танцевать? Где он учился этому? Кто мог в те времена научить его искусству танца? Ему ничего не стоило сплясать «русского», «казачка», «хасида».
      — Тише! Пиня Вевиков будет танцевать «хасида».
      — Расступись, люди! Реб Пиня Вевиков спляшет «казачка».
      Или:
      — Женщины, в сторону! Пиня Вевиков покажет нам «русскую»!
      И публика расступалась, давая ему место. И дядя Пиня «танцевал хасида», «плясал казачка» и «показывал русскую»… Собравшиеся толпились вокруг и диву давались.
      Чем бедней была свадьба, тем шумней веселье. То есть чем бедней были родственники новобрачной, тем усердней плясал дядя Пиня и показывал такие штуки, которые действительно достойны удивления. И это исключительно из желания сделать доброе дело — позабавить жениха и невесту. Надо было видеть, как Пиня Вевиков, ко всеобщему удовольствию, танцевал «На подсвечниках» с горящими свечами или «На зеркале» — так легко, так грациозно, словно какой-нибудь прославленный артист. На такой танец в нынешние времена пускали бы только по билетам и заработали бы немало денег. Капота сброшена, талескотн выпущен, рукава засучены, брюки, само собой, заправлены в сапоги, а ноги еле-еле касаются пола. Дядя Пиня запрокидывает голову, глаза у него чуть прикрыты, а на лице вдохновение, экстаз, как во время какой-нибудь молитвы. А музыканты играют еврейскую мелодию, народ прихлопывает в такт, круг становится все шире, шире, и танцор, обходя подсвечники с горящими свечами, танцует все неистовей, все восторженней. Нет, это был не танец! Это было, я бы сказал, священнодействие. И я снова задаю себе тот же вопрос: каким образом этот богобоязненный еврей достиг подобного совершенства в танце? Где он научился этому! И кто мог его обучить?
      Увлекшись танцами, мы забыли третьего брата, Нисла Вевикова, о котором скажем несколько слов в следующей главе.

17. ДЯДЯ НИСЛ И ТЕТЯ ГОДЛ

      Дядя Нисл «гуляет». — В почете у «начальства». — Не жена, а несчастье. — Представился чиновником, натворил бед и уехал в Америку. — Искра поэзии

      В то время как два старших брата — Нохум и Пиня Вевиковы—были правоверными хасидами, младший брат, Нисл Вевиков, или, как он в последнее время величал себя, Нисл Рабинович, был совершенно светским человеком, одевался щеголем: сзади на капоте разрез — это называлось в те годы «ходить франтом» или «одеваться немцем», — лакированные штиблеты с пряжками, сильно подвернутые пейсы. И держался он демократически. Например, в синагоге он имел, как и все уважаемые обыватели, место у восточной стены, но сидел на лавке у входа и, держа в руке Пятикнижие с комментариями Моисея Мендельсона*, рассказывал простым людям истории о реб Мойшеле Вайнштейне, о Монтефиоре, о Ротшильде. У него был бас, и он немного пел, любил посмеяться и умел заставить смеяться других. Больше всего ему нравилось смешить девушек и женщин. Стоило ему только захотеть, и они покатывались со смеху. Чем он брал, трудно сказать. От каждого его слова они хохотали до упаду.
      А какой это был забавник! Без него свадьба не в свадьбу была, скорей походила на похороны. Нисл Вевиков, или Нисл Рабинович, мог воскресить мертвого, мог любого заставить болтать, смеяться, плясать. Разница между ним и дядей Пиней состояла в том, что дядя Пиня сам танцевал, а дядя Нисл умел заставить танцевать других. На любой гулянке все пили, все пели и плясали вместе с ним. Со становым приставом они, бывало, в шутку менялись шапками, и начиналось веселье.
      Вообще Нисл Рабинович был с начальством на короткой ноге и заправлял местечком твердой рукой, точно и сам был начальником. К тому же он отличался бойкостью речи и говорил по-русски без запинки: «Между прочим, ваша милость, позвольте вам покурить на наш счет и чтобы не было никаких каков!» (То есть будьте любезны, курите наши папиросы, и без никаких!) Не только евреи, но и христиане уважали его: «Ходим до Ниселя: вiн дiло скаже, i чарка горiлкi буде». (Пойдем к Нислу, он и дело скажет, и стаканчик водки будет.)
      Путаться в общественные дела он любил еще больше, чем дядя Пиня. Он постоянно с кем-нибудь из-за кого-нибудь бывал в конфликте, и ему казалось, будто он знает все законы. Шутка ли, еврей говорит по-русски так, что не узнаешь в нем еврея, и к тому же он в таких близких отношениях с начальством — старосту колотит, как собаку, со старшиной пьет всю ночь в своем собственном шинке, а со становым приставом целуется, как с братом.
      Но насколько значителен был дядя Нисл в городе, настолько незначителен он был в глазах собственной жены, тети Годл (все великие люди—ничто в глазах своих жен). Тетя Годл, маленькая чернявая женщина, держала своего большого мужа в великом страхе.
      Замечательно, что крупный, высокорослый дядя Нисл, уважаемый начальством и бесподобно изъяснявшийся по-русски, вечно веселый, расфранченный кавалер, желанный гость в женском обществе, покорно сносил от своей маленькой жены и удары подушкой по голове и шлепки мокрым веником по щегольскому сюртуку. Она предпочитала большей частью колотить своего мужа веником по праздникам, в особенности в праздник торы, к тому же на глазах у всего народа.
      «Пусть знают все, какого мужа имеет его жена!» Он же превращал это в шутку и, запершись с гостями в зале, откупоривал бутылку за бутылкой. Раскрывал в погребе все бочки с солеными огурцами, вытаскивал из печи все горшки и горшочки—производил форменный погром в доме, а потом отдувался за это три недели подряд. Но дело стоило того—недурно повеселился!
      Интереснее всего то, что без тети Годл дядя Нисл и шагу не делал. Он считал ее умницей и всегда оправдывался: она, мол, из Корсуни, город есть такой в Киевской губернии, а корсунцы, видите ли, люди вспыльчивые… Против этого есть только одно средство, говорил он, жемчуг. Если бы господь помог ему купить жене крупный жемчуг, характер ее совершенно изменился бы. «Я знаю средство получше»,— попытался однажды открыть ему глаза старший брат, Нохум, и сообщил на ухо секрет, от которого дядю Нисла бросило в дрожь.
      — Боже упаси! Сохрани бог и помилуй!
      — Послушай меня, Нисл! Сделай, как я тебе говорю, и будет тебе хорошо и спокойно!
      Что это был за совет, обнаружилось позже, много времени спустя. Тетя Годл сама растрезвонила секрет по городу. Она шипела и ругалась, с пеной у рта поносила весь род своего мужа. «Семейка!—другого названия у нее для Рабиновичей не было.—Бить жену для них обычное дело… Но руки у них отсохнут, прежде чем они дотронутся…»

Сказать, красива ли она, я пока не мог: ее голова была запрокинута Лоранс старательно причесывается, взбивая букли и ловко скрывая этим недостаток волос. Вам надо подобрать себе пару, бедный мой молодой человек. уже минуло тридцать лет, в отдалении предстала нищета, он призадумался;.